— Для этого надо много учиться, Кузинча.

— Я и учусь. Каждый вечер занимаюсь с Обмылком, а он человек разумный, хоть и лавочник.

Кузинча с Галькой проводили Луку и Шурочку до ворот Городского двора. Несколько минут постояли на улице, не решаясь расстаться. Наконец Кузинча, не выпуская Лукашкиной руки, решительно заявил:

— Спать ко мне!

Лука подумал, что ему неудобно будет ночевать у Аксеновых, и согласился. Ему вдруг захотелось повидать Обмылка, Ванду, Шульгу, пошататься завтра по двору собачьего завода — вспомнить свое детство и людей, окружавших его тогда.

Шурочка не стала его удерживать. Лука, пообещав прийти завтра, отправился с Кузинчой и его подругой вверх по Золотому шляху, по которому ему так часто приходилось ходить в детстве.

Промучившись несколько вечеров над грифельной доской, Ваня в конце концов сочинил очерк о катакомбах. Он переписал его начисто на бумагу.

Утром Ваня передал исписанные листки машинистке ветеринарного отдела губмилиции, а после работы отнес свое творение в редакцию газеты «Чарусский пролетарий».

Он смело зашел в кабинет редактора и положил на его стол труд нескольких бессонных ночей.

На стене, под портретом Ленина, висел плакат, на котором было написано:

Редактор, совсем еще молодой человек, с каким-то наслаждением прочел заголовок: «Катакомбы следует уничтожить».

— Хорошее название, — сказал он и, запустив пальцы в длинные волосы, погрузился в чтение. Пробежав несколько страниц, спросил:

— Вы все это видели своими глазами?

— Конечно.

— Вы работаете в уголовном розыске?

— Нет, что вы. В трамвайных мастерских, учеником слесаря.

— Так, так… Значит, рабкор. — Редактор продолжал читать, что-то черкал на полях, что-то дописывал. Закончив чтение, он постучал пальцами по столу, сказал: — Хорошо, очень хорошо. Никак не ожидал от вас такой прыти. И заголовок наш, пролетарский. Какой-нибудь бульварный щелкопер обязательно написал бы: «Тайна катакомб» — или еще что-нибудь в таком же загадочном роде. А вы сразу берете быка за рога и в заголовке подсказываете, что надо дело делать — уничтожить катакомбы, и никаких гвоздей! Сегодня я покажу ваш очерк в губкоме партии, и мы наверняка его тиснем.

Ваня вернулся домой в каком-то полупьяном состоянии, но никому не сказал, что отнес очерк в газету и что редактор его обнадежил. Все-таки у него не было уверенности, что очерк напечатают.

На другой день Ваня стоял у тисков, обрабатывая поковку французского ключа. К нему подошел директор Гасинский, дружески хлопнул по плечу, промолвил:

— Молодец, Иван!

Думая, что похвала относится к его работе, Ваня вынул из тисков блестящую, ободранную драчовым напильником поковку, подал ее директору.

— Здорово ты этого Полундру разделал, дал ему и в хвост и в гриву!

Ваня догадался: очерк напечатали! У него перехватило дух. А директор продолжал:

— Трамвайщики прочитали твою статью. Слесаря приходили в завком, требуют: закрыть катакомбы, а Полундру — под суд. Я слышал, будто с текстильной фабрики бабы отправились к секретарю губкома с просьбой, чтобы им разрешили забрать на воспитание Лизку Принцессу.

— Покажите газету, — волнуясь, попросил Ваня.

— Она у меня в кабинете.

Дверь распахнулась. На пороге цеха возник Санька Дедушкин, уже пятый день находившийся на бюллетене, заорал:

— Ребята, почитайте, чего сочинил наш писатель: «Катакомбы следует уничтожить!» Я как прочел, так сразу и побежал в фабзавуч.

Ваня бросился к Дедушкину, вырвал из его рук газету. Очерк был напечатан на третьей странице. Все там было: и заголовок, и фамилия. Голова Вани кружилась.

— Читай, читай вслух! — теребил его Дедушкин. Он искренне был восхищен товарищем.

Фабзавучники бросили работу, столпились вокруг Вани, в один голос потребовали:

— Читай!

— Тут чтения на сорок минут, а работать кто будет?

— Читай, — разрешил Гасинский.

Ваня взобрался на табурет и вслух прочитал свое сочинение от начала до конца. Чтение заняло четверть часа: очерк в редакции сократили больше чем наполовину, выбросили все рассуждения, некоторые фразы поправили, некоторые приписали. И все-таки это было то, что писал он, волнуясь, сомневаясь и радуясь.