— Присаживайтесь, — пригласил Минасов.

Торопов сел за небольшой столик, приставленный буквой «Т» к столу секретаря, подумал: «Вот на какую площадку пришлось приземлиться!»

— На рассмотрение комиссии выносится персональное дело лейтенанта Торопова, — сообщил Минасов, не отрываясь от бумаг.

Секретарь парткомиссии доложил о том, что произошло на Стрелке. Поведение Торопова называлось аморальным. Ему приписывалось вторжение в чужую семью, подрыв офицерской чести.

— Может быть, послушаем объяснение Торопова? — предложил Гребешев. — Пусть расскажет, как докатился до такой жизни.

Торопов встал, глухо откашлялся.

— Майор Минасов доложил все правильно… Все правильно, — повторил он задумчиво. — Да, это действительно случилось. Судить меня можно, как угодно. Можно мой поступок подвести под любую статью морали. И все будет, в общем, обоснованно. Но это не простое увлечение. Не сумасбродство. Не распущенность. Есть вещи, о которых трудно говорить… — Торопов помолчал и глухо добавил: — Я люблю Нину Сергеевну Панькину. Если это преступление — решайте, как считаете нужным…

Офицеры вяло кивали, посматривали в окно. Торопов надеялся, что слова, заранее им продуманные, произведут более сильное впечатление. Как-никак, дело касалось души человеческой. Но теперь ему было ясно, что он ошибся.

— Все у вас?

— Все.

— Какие будут вопросы? — спросил Минасов.

В кабинете наступила тишина.

— Вы заявили здесь о серьезности вашего чувства, — проговорил незнакомый майор, поглядывая исподлобья на Торопова. — А как вы расцениваете чувство женщины, изменившей своему мужу? Тоже считаете серьезным?

Торопова задел иронический тон. И хотя его бледное лицо осталось внешне спокойным, в глазах вспыхнула ярость.

— А нельзя ли без подобных вопросов?

— И все же меня интересует отношение к вам этой женщины. Ее чувство так же серьезно, как и ваше?

— Да.

— Это она вам сказала?

— Я не требовал от нее этих слов.

— Почему вы избегаете прямого ответа? — настаивал майор, искоса поглядывая теперь уже на Бакланова.

— Вопрос касается интимной стороны наших отношений, и я тоже не могу понять, какое вам дело до чувств другого человека.

— Но ведь решается ваша судьба?

— Обсуждается мое поведение, а не чувства женщины, которую вы даже не знаете.

Офицеры переглянулись. Минасов насупился, прервал:

— Какие будут еще вопросы?

— Вы думали о том, как вся эта история отразится на людях заставы, на вашем положении начальника? — спросил Туров.

— Думал.

— Что?

— Думал, что на пользу заставе это не пойдет.

— И все же решились на такой шаг?

— Решился, — это не то слово…

— А что же?

— Сердцу не прикажешь, — ответил Торопов.

— То есть, как это так: «Сердцу не прикажешь!» — вспылил Бакланов. — Вам доверено столько человеческих жизней, а вы уповаете на сердце.

— Понимаю, что это — не объяснение, — согласился Торопов. — Но сказать мне больше нечего.

— А как с ребенком? — спросил Кузьмин.

— Я намерен жениться на Панькиной. Мальчик будет с нами. В семье.

— Да, все продумано, — не удержался опять Бакланов. — Торопову все ясно. Самоуверенности у него хоть отбавляй.

Торопов промолчал.

— Есть еще вопросы? — спросил секретарь.

Присутствующие молчали.

— Кто будет говорить?

Слово попросил Кузьмин. Торопов сел.

— Я знаю лейтенанта Торопова с того момента, как он прибыл в наш отряд из училища, — начал Кузьмин. — Служба на границе сделала из него неплохого офицера. Застава под его командованием все время была одной из передовых в нашем отряде. В жизни Стрелки были тяжелые моменты, когда воля командира должна была решать все. И она, эта воля, проявляла, как надо. Тем более странно и обидно слышать сейчас, что эта воля изменила ему. Торопов запятнал свое имя таким проступком, который нелегко смыть… Теперь о второй стороне дела, самой главной, на мой взгляд. О чувствах и вторжении в чужую семью. Я понимаю это, как единое целое. Будь Торопов высоконравственным человеком, в строгом смысле слова, он бы не совершил этого поступка.

Кузьмин бросил испытующий взгляд на Бакланова и продолжал:

— Мог ли Торопов полюбить жену своего заместителя? Конечно, мог. Пусть мы уже старики и нам это не очень-то понятно, но мне все-таки кажется, что это вполне возможная вещь. Это и случилось. Торопов говорит откровенно. Я ему верю. Верю, что это — серьезно. Вряд ли можно предположить, чтобы он пошел на такое ради простого флирта. Ведь они с Панькиным большие друзья…

— Были! — ввернул Бакланов.

— Совершенно верно, были, — согласился Кузьмин. — Мы все считали, что успехи заставы — результат крепкой дружбы командира и политработника. Но возникает вопрос: имел ли право Торопов на то, чтобы разрушить чужое благополучие, чужую семью? Хотя их любовь, похоже, взаимная, — в жизни подобное случается, — мой разум такого права за Тороповым не признает. Ну пусть бы речь шла о женщине неустойчивого нрава — куда ни шло. Но ведь здесь мы столкнулись с фактом, когда рушится хорошая семья, жившая всегда в мире и согласии, семья, которую все считали примерной, счастливой. К тому же виновником развала семьи оказался лучший друг, человек, которому доверяли, которого почитали в этой семье. Торопов изменил самому благородному чувству — чувству дружбы. И за это мы должны его наказать. Мне очень неприятно быть свидетелем сегодняшнего обсуждения, и я затрудняюсь предложить что-либо конкретное для решения судьбы этого человека.