После этого со стороны милиции почему-то последовали такие слова, из которых можно было выделить часть, гласящую: «А ты кто такой?». На что я сказал, что он у нас старшина, а я, вообще-то, по воинскому званию капитан второго ранга, и служил я на подводных лодках, так что очень хочу, чтоб старшина милиции мне представился, и потом я предъявлю ему свой паспорт.

И тут я услышал от родной милиции следующую фразу:

– Вот я много видел офицеров флота, и среди них не было мудаков. Вы – первый! – после чего старшина помахал перед моим носом своим удостоверением.

И вдруг я почувствовал, что еще секунда, и я в него вцеплюсь. Сил у меня хватит, чтоб свернуть ему шею одним махом.

Но я отступил. Медленно, сохраняя в перекрестии прицела его горло.

Все-таки хорошо, что я ничего не сделал.

Еще немного, и забрало бы упало. Так что я отступил, говоря себе: «Тихо, Саня, тихо!»

А документы у меня так и не проверили.

Видимо, не в них было дело.

Если б все политики вдруг стали прозрачными – и тут я имею в виду, что они сделались бы вроде как из стекла, – то мы увидели бы внутри них движение жизненных соков, отмечая при этом быстроту их движения или же заторы, и смогли бы соотнести эти движения с теми речами, которые они призносят.

Пафосным речам, относящимся к страданиям любимого Отечества, соответствовало бы, на мой взгляд, некоторое замедление, падение скорости движения в области печени, но затем – миновав столь опасный участок – соки устремились бы, так мне кажется, в область таза с радостным урчанием.

Речи же нежные, например об образовании и питании, рождали бы разжижение оных соков, и их движение в области груди сделалось бы веселым, но покойным.

И в то же время мысли об обороне, о различных посягательствах и врагах сделали бы течение этих соков упругим, на манер огнегасительной жидкости в пожарных шлангах.

В любом случае, наблюдать за внутренностями политиков было бы забавно, случись им стать прозрачными нашим взорам.

О дорогах.

ОЙ, БЛИН!

А может, немцам города сдадим?

А когда они дороги сделают, пустим танки и назад все отвоюем?

– Хочешь взять интервью у Степашина? – спросили меня, и я, конечно же, ответил, что хочу, после чего друзья договорились о том, что он такое интервью мне даст.

Дело в том, что в те времена я собирал материал для книги, где были интервью с разными людьми. Так что в «разные люди» вполне мог попасть и Степашин – почему бы нет?

И вот я уже беру интервью у самого Степашина.

Глава нашей Счетной палаты очень неглупый человек и интересный собеседник. Говорили мы о всяком, хорошее получилось интервью, я был доволен.

Потом я поехал согласовывать интервью. Степашин прочитал написанное, поправил свое отчество («Мой отец Вадим, а не Владимир») и сказал: «Печатай!»

Я хотел напечатать это интервью прежде всего в книге, а поскольку в нем прозвучала критика «Новой газеты», то и в «Новой газете», о чем я и сказал Степашину. Он не возражал.

С тем, что он не возражает, и с двумя его пометками на полях (как же я, дубина, мог перепутать его отчество), я и отправился в «Новую».

– А где его подпись на каждой странице? – спросил меня Дима Муратов, главный редактор этого замечательного печатного органа.

– На каждой? – спросил я.

– Да. Ты берешь интервью у чиновника категории «А», и он не визирует тебе каждую страницу?

– Но. есть же пометки, сделанные его рукой!

После этого Дима сказал мне все, что он думает о таких пометках. Кажется, его речь о пометках заняла минут пять. Были не забыты все отцы и все матери. После этого я отправился добывать у Степашина подписи на каждой странице.

Я позвонил секретарю Степашина и долго рассказывал ей, что «он читал», и что «он согласен», и что теперь надо, чтоб «он подписал», причем «на каждой странице».

Секретарь сперва вообще ничего не понимала и задавала такие вопросы, из которых было ясно, что она прежде всего интересуется моим здоровьем, потом она почти все поняла, но попросила повторить мой рассказ. Я повторил. Потом она сказала, что оригинал интервью с пометками ее шефа на полях надо срочно переслать ей по факсу, потом очень долго не проходил факс, потом он прошел, но ничего там было не разобрать, поскольку у них такой факс.

В этих заботах мы провели еще какое-то время, после чего наступили сумерки, и мы договорились с ней, что я пришлю еще текст по электронной почте, для чего она назвала адрес. Я послал – она не получила. Мы уточнили адрес. Адрес она дала (как выяснилось тут же), но не тот. Потом она дала тот. Я послал – она получила и попросила связаться через какое-то время с самым главным секретарем (назовем ее для краткости Е.Б.П.).

Прошло какое-то время, и я начал связываться с тем секретарем, а ее на месте не оказалось.