Врач изобразил зевоту.

— А если бы я сказал вам сейчас, что черных рубашек больше нет?

Адвокат прищурил один глаз и указательным пальцем сделал активный отрицательный жест.

— Враки. Это вы можете поверить в подобные байки, дорогой мой доктор, но меня-то не проведешь. Я ведь не мальчишка.

— Во всяком случае сюда они точно не придут.

— Пусть только попробуют. Я раскрою им череп. — Он снова залился резким смехом. — Уже давно поджидаю их. Все кости им переломаю! Каждую по отдельности! Раскрою череп! Разрублю! Хотел бы я посмотреть, посмеют ли они явиться сюда?

Врач подождал, пока завершится эта эмоциональная вспышка.

— Мой друг хотел бы узнать у вас, как на самом деле все было. С самого начала.

Адвокат Ривоццини посмотрел на свои руки, потом спрятал их в карманы и вновь зашагал по комнате.

— И я могу говорить откровенно?

— Конечно, — робко вставил Аликино.

Адвокат остановился спиной к посетителям.

— Спрашиваю еще раз — я могу говорить откровенно?

— Ну а как же иначе? — ответил врач. — Тут у нас такое место, где говорят только правду. Ложь вызывает у людей заболевания.

— Это точно — вызывает у людей заболевания. — Адвокат опять зашагал по комнате, усиленно жестикулируя и избегая смотреть на своих собеседников. — Понятно, когда меня провалили на выборах и мне пришлось отказаться от должности мэра, к которой я уже очень привык и которая стала для меня как бы второй кожей, я очень переживал, не отрицаю. Я не намерен отрицать это.

— По-человечески это вполне понятно, — согласился врач.

Адвокат поднял руку, и в его интонации появились ораторские нотки.

— Но я отрицаю — всеми силами отрицаю, — будто из-за этого я психически заболел, как уверяли мои враги, и не только они, к сожалению. Даже в моей собственной партии есть люди, которые и сегодня еще смеют утверждать, будто с того дня я перестал быть разумным человеком, каким был прежде, — короче говоря, сошел с ума. И все из-за того, будто я вбил себе в голову — и никто не сумеет разубедить меня, — что Астаротте Маскаро, мой противник, ставший вместо меня мэром Баретты, ради достижения своей цели не колеблясь заключил договор с дьяволом. Более того, если в самом деле хотите знать правду, Астаротте и его приспешники в черных рубашках — вот они-то и есть самые настоящие дьяволы.

Врач легко согласился, что фашистов в их черной форме действительно можно принять за дьяволов, но Ривоццини не слушал его.

— Столкнувшись с силами сверхъестественными, — продолжал адвокат, — и потому неодолимыми обычными средствами политической борьбы, какими я располагал, я мог только погибнуть. Мои противники и хулители все еще утверждают, будто мое поражение было предопределено косностью, с какой я руководил городом, не говоря уже о кражах, которые мне приписывались. Все это ложь. Я хорошо знаю, что это не так. Я убежден, что адские силы объединились ради Астаротте и подготовили мою погибель — не только политическую. — Он тяжело вздохнул. — Но вот факты, неоспоримые факты, которые никто…

— Простите, адвокат, — прервал его Аликино, — а почему вы ничего не говорите об этом Астаротте? Он тоже родом из Баретты?

Ривоццини в восторге устремил указательный палец в сторону Аликино:

— Молодец! Очень верный вопрос. Я много думал об этом. Знаете, ведь буквально с самого рождения Астаротте проявлялась его демоническая природа.

— Каким образом? — поинтересовался врач.

— Его отец, Джерофанте Маскаро, в молодости работал в пекарне у Нумисанти, в кондитерской, которой теперь уже давно нет, но тогда, в конце века, она была весьма знаменита. Он во всем помогал также по дому на вилле этих синьоров. К тому времени в семье Нумисанти остались одни женщины, и Джерофанте стал, как у нас говорят, домашним мужчиной.

— Одним петухом на весь курятник, — усмехнулся врач.

Риваццони развел руками и опустил голову.

— Не скажите. Да будет вам известно, что Астаротте Джерофанте произвел на свет сына, замесив свое семя с тестом. Астаротте — это вам говорю я — родился в корзине среди булок. Но вижу, даже вы мне не верите. Никто не хочет знать правду.

«Мой отец, значит, был сыном только отца», — подумал Аликино. Он робко улыбнулся:

— Выходит, это неправда, что матерью Астаротте была Мириам Нумисанти?

— Кто? Старуха? Вы с ума сошли! — Несчастный опять принялся ходить взад и вперед, пытаясь ослабить таким образом приступ двигательной тревоги, которая не давала ему покоя. — Мириам Нумисанти была уже старухой, когда родился Астаротте. Конечно, она вырастила этого черта как сына, но она не была его матерью. Знаете, что сделала эта сумасшедшая в восемьдесят лет? Она исчезла. Никто больше не видел ее. Похоже, она убежала с каким-то приезжим, и говорят даже, что родила дочь. В восемьдесят лет! Но я не верю… Да-да, это было в тысяча девятьсот пятом году. Именно в этом году и произошла история с Джерофанте.