– Что такое точка сборки?

– Не слышала, что ли?
– удивилась Наташа.
– Так говорят в смысле: "офигеть можно".

– Понятно, - кивнула Маша.
– А в Москве теперь снова ходят в кино? Я слышала, все смотрят видео.

Она смутно помнила, что побывавшие в Москве знакомые говорили о закрытых кинотеатрах, где торгуют итальянской мебелью и немецкими автомобилями. Кто-то даже пытался представить это символом победы демократии - мол, общество потребления приходит на смену идеологическому оболваниванию, товары заменяют советскую пропаганду, - хотя Маша не могла понять, в чем же тут победа, когда в демократических странах фильмы показывают в кинозалах, а машинами торгуют в автомобильных салонах.

– Да ты не знаешь, что ли? Видео - это отстой, - ответила Наташа.
– Все уж год как в кино ходят. У нас теперь всюду "долби" и даже "долби сураунд". Высший класс, просто супер, не в курсе, что ли?

Маша смотрела в окно на запруженную иномарками улицу и вспоминала, что где-то прочла: такого количества "мерседесов" и "БМВ", как в Москве, не найдешь даже в Германии. Интересно, сколько лет ей бы понадобилось рисовать свои картинки и разносить их, словно коммивояжер из американского кино, чтобы заработать на черную машину с надорванным пацификом на капоте, которая стоит в пробке рядом с ними?

– А вам нормально платят?
– спросила она у Наташи.

– Ну, кому как, - ответила девушка.
– Мужикам побольше, конечно, но и девкам тоже неплохо.

– То есть как?
– не поняла Маша.

– Ну, мужики же лучше работают, - пояснила Наташа, - потому им и зарплата положена больше.

Удивительно даже не то, что женщинам платят меньше, подумала Маша, а то, что они находят это в порядке вещей.

– Нам, правда, запрещают говорить про наши зарплаты, - продолжала Наташа.
– То есть нет, не запрещают, у нас же демократия, зачем запрещать. Мне, когда я к Геннадию Степановичу устроилась, просто объяснили, что я могу ответить на вопрос о том, сколько мне платят, - но только один раз. То есть после этого меня уволят. Но ты же меня не спрашиваешь, верно? Поэтому я тебе не отвечаю, а просто говорю: "пятьсот". И это, значит, не считается. Пятьсот - это правда круто, да?

– Да, - сказала Маша, удивляясь - чего же в этом крутого?

– А Лиза зарабатывает, что ли, три с половиной, я думаю, если не все четыре.

– Кто такая Лиза?
– спросила Маша.

– Ну, рыжая такая, которая еще сегодня Алю ругала. Ты ее не знаешь, что ли?

– Стервозного вида?

– Нет, ты что? Она же наоборот, очень мягкий человек! Да любой мужик орал бы матом минут десять, а она просто все объяснила. Она очень хороший менеджер, ты не поняла, что ли?

Маша удивилась, как Наташа умудрялась одновременно вызванивать гостиницу и замечать все, что происходит в офисе.

– Нет, я, конечно, редко работала в таких местах, но по-моему, хороший менеджер - это человек, который не доводит своих сотрудников до того, что у них руки трясутся. Они же после этого, наверное, плохо работают. Неэффективно.

– Может быть, - сказала Наташа.
– Все равно Лиза хорошая. Она просто нервная сегодня, потому что у нее любовника убили.

– А она была Сережиной любовницей?
– спросила Маша.

– А ты, что ли, Сережу знала?
– улыбнулась Наташа.
– Он милый был, правда? Я думала, ты только сегодня приехала.

– Ну да. Я к нему и приехала.

– Так ты - Маша? Из Израиля? Прости, ради бога, что я про Лизу сказала. Может, это и не наверняка.
– Наташа схватила Машу за руку и заглянула в глаза.
– Прости, ради бога, я просто сплетница страшная, если бы я знала, что ты его невеста, я бы ни за что…

– Да с чего вы все взяли, что я его невеста?
– не выдержала Маша.
– Я просто приятельница.

– Но он же всем говорил, что к нему невеста из Израиля приезжает, - удивилась Наташа.

– Может, про кого-нибудь другого?

– Да нет, вряд ли. Ведь ты из Израиля, верно?

Маша кивнула.

– Ой, если ты из Израиля, тебе тогда обязательно надо на Псоя Короленко сходить! Меня Денис Майбах водил в клуб, Псой так зажигает! Тоже песни на еврейском поет. Тебе понравится, смешной очень. А ты ведь правда не обижаешься, что я так про Лизу сказала? Может, и не было у них ничего, я, что ли, знаю?

– Да мне без разницы, - сказала Маша, - ты не переживай.

Маше стало неловко, словно когда-то в морском ресторане на набережной в Хайфе. Официант принес Маше вместо обычных креветок - жареные на гриле, и Марик стал кричать, хотя Маша порывалась сказать, что ей совершенно все равно. Тут же прибежала девушка-менеджер и стала перед Машей извиняться и извинялась, не давая вставить слово, и Маша не успела объяснить, что она с удовольствием съест и жареные, но их уже успели унести, и пришлось ждать еще двадцать минут. Ресторан был дорогой, как все морские рестораны в Израиле: дары моря - некошерная еда и потому сразу попадают в категорию роскоши и пижонства. И весь ужин Маше было мучительно неудобно и перед официантом, и перед девушкой-менеджером - как сейчас перед Наташей.

Машина остановилась.

– Приехали, девушки, - сказал водитель.
– Выходите.

Серый Волк и Лисичка-сестричка. Май, 1998 год.

Это было давно. Мы сидели, сидели на кухне. Или в общаге, я теперь уже не помню. И Леха Воронов сказал, что теперь он будет Швондер. Потому что надо экспроприировать понятия, и раз каждая сволочь на этой кухне - или в общаге, уже не помню, - считает, что левая идея мертва, а "все поделить" - это шариковщина и швондерщина, то он, Леха Воронов, сменит фамилию на Швондер. Тем более, что он - чистокровный русский, а евреев все не любят. Так и сказал - "все не любят". И потому он возьмет себе революционный псевдоним Швондер - как знаменитый террорист как-его-там взял себе фамилию Ильич. Смешно, в самом деле. Не разобрался, где фамилия, где отчество.