Хонин, уже забравшись в кузов автомашины, кричал:

— Скорее, Валерка! Что ты там копаешься?!

Он подал мне стальной чалочный канат. В спешке я не заметил, что канат старый, как будто долго лежавший в земле, пробитый, с оборванными прядями, торчащими проволочками, весь в пятнах ржавчины.

Я торопливо начал подводить канат под бревно, в это время Хонин с силой потянул его на себя, и руку мне обожгла резкая боль — проволочки, словно иголки, вонзились в ладонь.

— Быстрее, быстрее, Валера. Что ты возишься?

— Да вот… руку… — Я никогда раньше не жаловался, но сейчас боль была нестерпимой.

Я обвязал бревно и, затягивая канат, снова почувствовал, как обожгло теперь уже левую руку.

Пока Аня переносила бревно к штабелю, я спрыгнул с машины и побежал за другим чалочным канатом.

Когда мы сгрузили и уложили в штабель бревна, я осмотрел свои грязные окровавленные руки.

Аня сверху увидела, что со мной что-то неладно.

— Руку, что ли, поранил? — спросила она, высунувшись из кабины. — Давай сюда скорее! У меня аптечка.

Я поднялся на кран.

Аня осмотрела мои руки и ахнула:

— Как это тебя угораздило? В чем дело?

— Не знаю, чалочный канат подвернулся пробитый, старый какой-то.

— Откуда же он мог подвернуться?

— Черт его знает…

— И без рукавиц работал?

— Куда-то задевались. Некогда было искать.

Она подала мне мыло и, поливая воду из пластмассовой фляжки, внимательно осматривала руки. Смазала ранки йодом и перевязала стерильным бинтом.

— Как же ты теперь слезешь?

— Зачем же слезать? Мне и тут хорошо.

— Ты как ребенок. Ну, совсем еще маленький.

И впервые в голосе Ани я услышал что-то для меня совсем незнакомое. И это «маленький», и это «ребенок» относились вовсе не к моему возрасту.

Аня как будто разговаривала не со мною, а сама с собой:

— Надо было поискать рукавицы. Убежали бы. от вас эти бревна?

— Хонин торопил. Машина простаивала.

— Машина-то ясно. — Она возмущенно повела плечом. — Исколол все руки ржавой проволокой. Надо в больницу — укол сделают от столбняка.

— Да ну его, пройдет и так.

— А я говорю — надо. Все равно ты сейчас ничего делать не сможешь.

— Вот и посижу здесь. Посмотри, что это там в лесу?

— Церковь. Ее редко видно и только после дождя.

Церковь была маленькая, а может, так казалось издали, белая — особенно белая среди темного сплошного леса.

— Сходим туда?

Аня, смотревшая вниз на строительную площадку, медленно повернулась ко мне:

— Куда?

— К церкви. Сходим, пока она такая?

Аня продолжала молча в упор смотреть на меня. Потом спросила:

— Какая?

— Белая.

Она смотрела мне в глаза, и от этого все качалось. Я ждал от нее резких слов, насмешки, чего угодно.

— Когда?

Я не сразу понял смысл ее вопроса.

— Что когда?

— К церкви с тобой… когда?

— Сразу после смены.

— Свяжись с ребенком, сама превратишься в ребенка. — Аня отогнала кран назад и, захватив бадью с бетоном, отправила ее бетонщикам.

— Ну, так мы пойдем?

— Конечно, пойдем. Только не сегодня, а завтра, в субботу. А сегодня сделаешь укол от столбняка, понятно?

Дорога к церкви от автобусной остановки шла сначала среди кустов тальника. Тонкие весенние веточки были как синие струйки. Теплая, тихая зеленела кругом трава. Мы с Аней никого не встретили за все время нашего пути.

Кое-где стояли темные елки, над ними высились столетние сосны. Тут же группами росли березы с молодой листвой и редкие дубы. Потом пошел плотный, мощный, разогретый солнцем лес. Пахла сосновой смолой. Тихими волнами шумела в ясной высоте хвоя.

Неожиданно открылся просвет, и мы не сразу поняли, что именно сюда шли.

На открытом откосе стояла старая деревянная часовня. Высокая трава росла у ее стен. Здесь гулко гудели шмели над лесными цветами. На старых бревнах грелись осы.

Часовня стояла одна среди огромных древних елей. Солнце чуть-чуть пробивалось через хвою, и на крыше часовенки красноватым огнем вспыхивал зеленый лишайник.

Тусклая от времени, с тремя маленькими главками на тоненьких шейках, она казалась порождением природы, леса, а не человеческих рук. И кому придумалось ее рубить здесь? Я вспомнил слышанные рассказы о здешних плотниках, что в старину ходили в отход. И на пути рубили часовни, видно, затем лишь, чтобы оставить по себе память, потешить редкого путника. Так и появлялись они, деревянные часовенки, в лесах, на полянах, на косогорах, у дорог…