— Так, значит, — Оркки повёл подбородком и оперся рукой о столешницу. — Так… Ну, не мне удерживать тебя.

— Не тебе, — согласилась Совьон и, сделав шаг назад, скользнула взглядом по внутреннему убранству корчмы, по пылающему очагу, по Гъялу, ссутулившемуся на скамье. — Выйдешь провожать?

Совьон уезжала вечером, а ночь обещала быть такой глухой и тёмной, какой отряд ещё не видел на Змеином взгорье. Проступал масляный ущербный месяц — точь-в-точь такой, как на её скуле. У горизонта утробно рокотала приближающаяся гроза, а с леса несло дождём, ветром и сырым звериным мехом.

— Ничего-то ты не боишься, — беззлобно проворчал Оркки Лис, вытирая рот от кусочков пищи. — Не удивлюсь, если ты и с грозой беседуешь, как с родной сестрицей, а твой ворон выносит молнии из её нечёсаных косм.

Совьон улыбнулась, поглаживая шею коня, но обронила:

— Не беседую.

А потом её взгляд стал серьёзен.

— Послушай, Лис, — она понизила голос, чтобы не слышал Гъял. — Береги Та Ёхо, а если обидишь, я найду тебя и убью.

Но за пеленой серьёзности в её глазах плескалось тепло: не обидит, конечно, не обидит, и оттого у зрачков млела ровная синева.

— Без тебя разберёмся, матушка. — После всего, что произошло, Оркки было трудно смеяться так, как прежде, но он старался. — Ладно, Совьон. Мы с тобой не очень ладили… и, может, я всё же не стал бы тебе слишком доверять…

— Ой, Лис, — Совьон скривилась и оправила сбрую Жениха. Промозглый ветер задул сильнее, и на чёрную землю сорвались первые дождевые капли. — Избавь меня от своего брюзжания. А тебе ещё терпеть его, Гъял.

Тот что-то ответил, но никто не разобрал этого в звонком громовом раскате.

— И до утра не переждёшь? — Гъял повысил голос.

— Не пережду, — ответила Совьон, взлетая в седло. Жених, гарцуя, выпустил из ноздрей клокочущий рокот — ничуть не хуже грозового. Оркки Лис отошёл и отвёл за собой Гъяла, чтобы лютый конь ненароком не лягнул их в грудь.

— Свидимся ещё, Совьон?

— Если так любопытно, спрашивай у своих богов, не у меня, — её голос взвился перед вторым раскатом. Ворон обогнул корчму, в оконцах которой горел тёплый жёлтый свет, и опустился на хозяйское плечо. — Мне это неведомо.

— Ну что ж… — Оркки приподнял руку в знак прощания. По круглой крыше корчмы застучал дождь. — Славных тебе дорог, Совьон.

Воительница попрощалась в ответ и, ударив пятками в вороные бока, сорвалась в лес. Вечер загустел в ожидании грозы. В бархатном небе вились ниточки молний — они мерцали над деревьями и вокруг Матерь-горы, отсюда казавшейся хоть и не такой огромной, но по-прежнему грозной. Оркки Лис стоял под дождём, даже когда ушёл Гъял, и смотрел Совьон вслед — ждал, пока она не скрылась из виду, пока не затихли цокот копыт и карканье ворона, пока не исчезло всё, что напоминало бы о её присутствии. А потом воротился на крыльцо.

========== Зов крови IX ==========

Она пряла не шерсть, не лён, не шёлк — человеческую судьбу. Её работу освещало танцующее свечное пламя; по стенам скользили языки теней. Хиллсиэ Ино, вскинув матовый нож, обрезала нити, завершая одно полотно и тут же начиная следующее. Сколько у Хозяина горы было невест, сколько жён, но никто из них не вызывал в вёльхе-прядильщице такого отвращения. Если бы она могла, то выткала бы бельмяноглазой девице худшую судьбу, но Хиллсиэ Ино не имела таких прав: всё решала её богиня, суровая Сирпа. И по её наставлению в Хиллсиэ Ино не должно было быть ни жалости, ни злобы.

Сейчас прялка не крутилась: Хиллсиэ Ино даже не смотрела на неё, принявшись за шитьё. Первым на новое полотно, белое-белое, будто снег на перевалах, выполз паук, сотканный из серых нитей. Все его восемь глаз были молочны и слепы. Как же ты, бездарная самозванка, посмела совершить то, что совершила? Как решилась посчитать себя пряхой, ткущей если не судьбу, то музыку? Украсть инструмент у певца камня — всё равно что похитить прялку у Хиллсиэ Ино. И назваться вёльхой, не нося в себе ни отголоска силы. Глупая, наглая, бесталанная девица — чем больше ведьма читала её прошлое, тем яростнее клокотал гнев в её груди. Хиллсиэ Ино скалилась сгнившими зубами и качала головой так, что трепыхались мочки ушей, растянутые лунными камнями. За такие преступления нужно хлестать плетьми и разрывать на кусочки — вёльха порадуется, когда соткёт смерть девицы. Как и всех, её убьёт каменный воин, брат Хозяина горы.

Вместе с пауком на полотне расцвела кайма узора. И все следующие недели Хиллсиэ Ино вышивала, как самозванка обживалась в чертогах жениха. Она была совершенно слепа и беспомощна, и марлы вышли к ней сразу, хотя другим девицам показывались лишь перед свадьбой. Появление слуг напугало самозванку — она едва не лишилась рассудка, даже не видя их переломанных, залатанных породой грустных лиц. Но, оправившись, сумела понять, что марлы не желали ей зла. Наоборот, оберегали, когда Матерь-гора гнала её по своим коридорам — незрячего крысёнка, тыкающегося по углам. Умывали её, одевали в новые платья, подводили к столам с едой — как же девушка была податлива, как отрешена и скована. Её страшил каждый новый зал, каждый поворот в сплетении бесконечных коридоров.