Принимает предложение одноклассника и для заработка переезжает в Северогорск за Полярный круг. (Вот оно, «коллективное бессознательное» жанра: в поисках экзотики и Маринина и Устинова отправляют своих героев подальше от Москвы, в холодные места.) Саблин регулярно посылает деньги жене, а Ольга сама чуть позже приезжает к нему. Автор самым подробным образом описывает работу судмедэксперта, патологоанатома, гистолога и т. п., приводит уйму криминальных случаев и медицинских казусов, которые никак не работают на фабулу. Порой возникает ощущение, что читаешь учебник по судмедэкспертизе, а порой — что смотришь скандальное ток-шоу по телику. Такой прием построения текста, как отбор, нашим детективщикам неведом. Вывалить все, что узнал, — и объем получается солидный, и фабульная схематичность не так заметна. o:p/

А собственно детективная фабула незамысловата. В первых двух частях трилогии ее с гулькин нос: несколько внутренних монологов неизвестного преступника о том, как сладко отравлять незнакомых людей и наблюдать за их агонией. Где-то в середине третьей части Саблин увольняет своего заместителя, и того находят убитым. Подозрение падает на главного героя. И он, сопоставив факты, догадывается, что его подставила прокурорша, сын которой и является тем загадочным отравителем. В финале криминальный сынок пытается отравить и Саблина, но просчитывается с дозой. Главный герой выживает, преступник кончает жизнь самоубийством. Прокурорша добивается от Саблина молчания, обещая оставить его в покое и сдать правосудию своего шофера, который по ее просьбе и убил несчастного заместителя (а по совместительству — ее любовника). o:p/

Злополучный судмедэксперт возвращается в Москву. Дочь выросла, жена с ним разводится, а Ольга не соглашается выйти за него замуж: «Ты не можешь не воевать». Сергей продолжает работать, ведя беседы со Смертью. o:p/

«Танатолог и Смерть. Такой выбор. Такая профессия». Философично, но отдельно от фабулы. o:p/

Фабульность — доминанта детектива, необходимое условие его существования. Это повышенная (до игровой степени) концентрация драматизма. А драматизм — неизменная составляющая и реальной жизни, и литературы как таковой. «Детективный элемент в русской романистике 60-х годов (Тургенев, Чернышевский, Достоевский)» — так называлась диссертация Митишатьева в романе Андрея Битова «Пушкинский дом». Персонаж антипатичный, но тему автор ему дал дельную. o:p/

Разветвленная фабула (с множеством «проводков») заводит в дебри человеческого бытия, обрастая социально-психологическими подробностями, подмеченными автором (а не только взятыми из инородных информационных источников). Это мы наблюдаем у Элизабет Джордж, Кейт Аткинсон, Хеннинга Манкелля, Ю Несбё... А фабульность схематическая и элементарная обычно маскируется декоративным прикрытием в виде неотобранных, неосвоенных, непереваренных сведений. o:p/

Такова она, морфология детективного жанра. Современной элитарной прозе ощутимо недостает драйва. Сможет ли она воспользоваться секретами и наработками криминальной прозы? Или процесс пойдет «снизу»? Японский русист Мицуёси Нумано усмотрел «канонизацию младших жанров» (по Ю. Тынянову и В. Шкловскому) в романистике Б. Акунина и В. Пелевина. Процесс жанровой диффузии продолжается. o:p/

o:p /o:p

64. МОДЕЛЬ ДЛЯ СБОРКИ [1] o:p/

За что мы все еще любим Кортасара? За Париж и джаз. За легкий, летящий стиль, «пропитанный свингом», за путанный, но незамутненный синтаксис, позволяющий в пределах фразы совмещать разнородные явления: когда смешивается высокое и низкое, грустное и веселое, история искусства и сиюминутные шлягеры, создавая пространство высокого напряжения. Какого угодно — интеллектуального, бытийственного, музыкального…

Книги Кортасара похожи на текстуальный театр, совершающийся в момент чтения. Ну да, как музыка, важная в то время, пока звучит. Попытки перечитывания, как правило, проваливаются — при повторном употреблении волшебные свойства кортасаровской прозы начинают расползаться, подобно старой дерюге: память помнит не сам текст, но наши впечатления от него — густое и стойкое послевкусие. Терпкое, сладостное.

Казалось, что, подобно многим классическим и традиционным авторам, Хулио Кортасар постепенно переходит на полочку юношеской беллетристики: прочитанный в ранние годы, он там навсегда и останется, не выдерживая более поздних обращений.

Все, однако, сложнее и связано с неповторимыми конструкциями этих книг, не похожих друг на дружку (сам Кортасар писал в одном из писем к Ф. Порруа, что, «говоря откровенно, я горю желанием написать другую [книгу], которая всегда — другая , всегда упование, всегда надежда, что именно она искупит вину за все несовершенные книги, которые я сотворил до сего дня…»). Наряду с живым и переливающимся «веществом прозы», именно новизна конструкции каждого отдельно взятого кортасаровского текста и есть важнейший источник информации, впитываемый читателем на бессознательном уровне.

Нужно ли говорить, что тропы и метафоры, в том числе нарративные, обустраивающие архитектуру произведения, при правильном с ними обращении тоже являются носителями информации? Безусловно, нужно, ибо тогда становится понятной странная одноразовость кортасаровских книг, которые снова хочется сравнить с театром: раскрываясь, занавес выдает тайны сцены, всю ее сценографическую начинку, работающую на впечатление вплоть до финального сигнала и аплодисментов.

Театр тоже не сводится к тексту пьесы и фабульным приключениям, но дышит всей кубатурой художественного пространства, ускользая от четкости конечных определений: зритель исчерпал спектакль, но не исчерпал своих впечатлений, которые теперь (если все в постановке счастливо совпало) можно баюкать в складках памяти.