Неизвестно, сколько бы продолжалась эта оживленная беседа, но послышался треск барабана, из ближайшего проулка возникла воинская колонна: впереди юные барабанщики, за ними ряды косарей в полном военном обмундировании, но вместо ружей на плечах косы.

— Ваше Величество, можно им присоединиться к строю? — спросил Аракчеев.

— Ну разумеется, — улыбнулся Александр. — Я не хочу, чтобы мой приезд нарушил заведенный порядок.

Слабым мановением руки и свирепым взглядом Аракчеев отправил трех оцепенелых ратников в строй.

Бодро шел в поле, как на бой, отряд пахарей-солдат: от семилетних потешных до бывалых мужей с продубленными лицами. Высокий тенор завел любимую походную:

И хор грянул:

Тенор спросил:

Хор ответил:

Смахнув слезу, Александр обернулся к Аракчееву:

— Спасибо, Алексей Андреевич, за русских мужиков.

— Рад старать… — Растроганный всхлип помешал закончить фразу.

— Да, красит дисциплина русского мужика! — мечтательно сказал Александр. — Каким он становится подтянутым, молодцеватым, красивым. Сейчас он идет с песней на косовицу, а грянет миг воинственный, он с такой же звонкой песней пойдет на врага. Этот мужик не забунтует, ему не до того.

— Где ж ему бунтовать? — подхватил осчастливленный монаршим расположением и доверием Аракчеев. — С утра в поле, после сытного обеда артикулы на плацу, после опять в поле. Вечером ужин, спуск флага, молитва. Потом на лежанку к бабе для умножения полезного народонаселения России и крепкий сон. Плотный день, без пустот, мысли злокозненной некуда проникнуть.

— Да, — задумчиво сказал Александр. — У России свой путь. Недаром еще Василий Блаженный говорил, что Россию Господь поцеловал. Устами малых да неразумных вещает сама истина. Путь Европы — не наш путь.

— Да он и для самой Европы не больно хорош, — вдумчиво сказал Аракчеев. — Иначе — зачем Священный союз? Только он и сдерживает блудные силы и всех этих карбонариев. Россия есть государство по хозяйству сельское, а по духу военное. Дав стране военные поселения, вы, государь, соединили две ее ипостаси в одно целое, а сие есть воплощение исконной российской мечты.

— Алексей Андреевич, — растроганным голосом начал Александр, — а что бы в свободный час, на отдыхе в Грузино, возле прелестной подруги своей Настасьи Федоровны, взять да и набросать проект российской конституции?

— Не по разуму мне, государь. Я маленько в военном деле кумекаю, больше в артиллерии, а политическим тонкостям не обучен.

— Что обучение? Разум холоден и склонен к лукавству. Сердцем надо писать основной закон, золотыми буквами веры и любви.

— Ну, уйду я в законотворчество, государь, а кто за военными поселениями доглядит? Тут ведь работы непочатый край. Надо ими всю страну обустроить.

— Правда твоя, — вздохнул Александр. — Конституция может подождать. А ведь ты, Алексей Андреевич, осуществляешь мечты великих утопистов: Томаса Мора, Фомы Кампанеллы.

— Не знаю таких, — сухо сказал Аракчеев. — Не хотите ли, государь, в дом зайти? Глянуть, как живет боевитый Микула Селянинович?

Они вошли в чистую просторную избу с белой печью и каким-то неживым порядком во всем обставе.

— Хозяйка! — крикнул Аракчеев, но ему никто не ответил. — Вот глупая баба, сбежала со двора, даже молочка гостям не предложила.

— Запужалась, — послышался старческий голос. — В печке глечик с варенцом.

Аракчеев раздвинул ситцевую тряпицу, закрывающую угол в черной горнице, там сидел на ящике старик и плел хлыстик из тонких сыромятных ремешков.

— Кто такой? — спросил грубым голосом Аракчеев.

— Человек, — с едва уловимой насмешкой отозвался старик. — Дедушка.

— Встать, когда с тобой говорят! — рявкнул Аракчеев.

— Встал бы, кабы ноги слушались. Какой уж год сидяком сижу.

— Чем ты занимаешься? — мягко спросил Александр.

— Шорничаю помаленьку. Даром хлеб не ем.

— Не обижают тебя?

— Кто ж убогого обидит? Это над молодыми изгаляются, а со старика немощного какой спрос?

— Кто же это изгаляется?