Какие уж тут сомненья. Барон д'Элда возвращался с ночной гастроли по кабакам и начисто позабыл слова старинного джазового романса.

Когда он приблизился к криво выскочившему номеру семь, хотя точно такой же только что бросился ему в глаза с расплывшегося рыхлого дома, он, казалось, протрезвел в мгновение ока. Его стан снова стал стройным, а походка легкой, как у крадущейся в бирманских джунглях членистоногой гибкой сорокопятки.

Он застыл во тьме, протянул руку к звонку и ткнул пальцем в пустоту, которой все было до лампочки.

— Ах, проказник!.. — проскрежетал он. — Карузо опять развязал.

Пляшущий лучик его могучего карманного фонарика показал ему как на ладони всю хаотическую изнанку дымящейся блевотины.

— Поди разбери, где тут приложена опись! — вздохнул он. — Опись, да... меню... что-то типа того... или кое-что другое... — процедил он сквозь зубы.

Он потушил свой светильник и подошел к соседней двери.

На его энергичный стук ногой выбежала и распахнула дверь девка с полной пазухой грудей и рыжими спутанными локонами вокруг пухлявой мордашки. Вонью порока несло от этого пропащего, отверженного людьми существа... Не всеми, однако.

— У тебя есть где приткнуться на ночь? — спросил ее Барон.

— А то! — отвечала она, раздвигая полы пеньюара.

— Годится, — одобрил Барон, принюхиваясь к запахам самки, поднимавшимся снизу, меж тем как в его монашеском воображении замелькали препохабнейшие картинки.

На заре кошелка загнулась от истощения. Барон основательно почистил свои перышки и выбросил окоченевшее тело в костер, еще с вечера занявшийся в развалинах соседнего дома. А потом позвонил.

На звон пришлепала мегера в рубище.

— Здорово, Жакоб, — любезно приветствовал ее Барон. — Где Карузо?

— Перекинулся, — прошамкала старая перечница.

— Долбак! Я знал, что этот отмороженный плохо кончит, — сказал Барон. — А Дюшепоп где?

— Окочурился. — А Тотор?

— За галстук, чай, закладывает у Болтконски...

— Канай отсюда и без Тотора не возвращайся... Карга пошлендрала горе мыкать в стоптанных шлепанцах со следами штопки на одном, практически незаметной.

Ровно через десять секунд вкатился Тотор. Ни слова не говоря, Барон пожал ему руку.

Тотором оказался молодой человек лет двадцати в костюме-тройке сомнительно голубого цвета, с безупречной стрелкой на брючинах, в небесно-голубом же саржевом галстуке и мягкой шляпе. Он носил перчатки красной кожи. Ничто в его ухватках не давало повода для кривотолков, он, казалось, только вчера кончил Гарвард.

«Варвар кончил» — так, кстати сказать, называют конюхи стойловый шлягер — арию случки в исполнении ржущего племенного жеребца, когда этот неутомимый производитель покрывает кобыл, чтобы им не было боязно стоять ночью одним-одинешеньким и грызть денник...

На деле ему было шестьдесят три года, и он тщательно скрывал свой возраст. Барон использовал его в предприятиях, требующих особого такта и изощренности: в такие дни он посылал Тотора куда-нибудь в провинцию, чтобы развязать себе руки и действовать в полной безопасности, не рискуя попасть впросак из-за раздолбайства своего бездарного помощничка.

— Тотор, изволь принести досье за номером 7510, церемонно повелел Барон.

Тотор протянул руку к предмету мебели резного красного дерева эпохи Людовика XV, притулившемуся в глубине алькова, где Барон ночь напролет предавался плотским утехам. Третий вертучий ящичек повернулся на шарнирах задом наперед, и Тотор извлек тощую стопку листиков туалетной бумаги превосходного качества.

— Столько вам хватит? — поинтересовался он.

— Д-да... — прикинул на глаз Барон и запихнул ее в правый карман штанов. — А теперь гони камушки.

— Все шито-крыто, прошло как по маслу, — поделился Тотор, преподнося Барону пригоршню рубинов. Самый мелкий приблизительно в шестьдесят два карата.

— Беру вот этот, — заявил Барон и оставил себе один — вышеописанный.

Тотор подошел к окну и бросил в окружающую среду остальные сто сорок восемь рубинов.

— Надеюсь, ты не собирался мне фуфло втюхать и кинуть на бабки? — дружелюбно спросил Барон и сощурил свой проницательный глаз, словно прицелился в румяное братское чувырло Тотора.