Я вижу, как они стоят перед домом Инес. Вечер. Им давно пора быть дома. А они медлят, продолжая день.

Она стоит на ступеньках подъезда, на возвышении. «Хочешь пойти со мной?» — говорит мальчик девочке, которая уже давно идет с ним. Ей надо подумать, говорит девочка.

И вдруг все гаснет, теряет всякий блеск и заманчивость. Ни одухотворенности, ни жизни во всем вокруг. Безнадежно. Он поворачивается и идет прочь. Хочет только уйти отсюда.

Неужели всегда возвращаешься к истокам, где что-то плещется и безмолвствует, где начал биться твой собственный пульс? Твое собственное сердце.

Я видел этого мальчика. Что с ним стряслось? Пустяк. Недоразумение, в сущности. И тем не менее одно слово разрушило для него всё. Теперь он шел со своим неизбывным горем по местам, которые сделались равнодушны, трезвы и обыкновенны, — изгой сияющего мира.

Я видел Антониту, как она, верно, сидела в баре — тогда, после моего ухода. Будто каменная, сказал бармен. Ему хочется утешить ее, он говорит: «Ну что ты убиваешься? На вот, выпей. И забудь его». Так говорит этот человек, который у себя дома, когда, зевая спросонок, в майке, смотрит в окно, брюзглив, неприязнен, враждебен — словом, вовсе не «бармен». Пожилой мужчина крепкого телосложения, неженатый. Одинокий.

Сын матери, которая им восхищается или помыкает, во всяком случае, держит мертвой хваткой и не желает отпустить? Видел я и официанта с мотоциклом, позирующего перед фотографом, а может, перед невестой, юной девушкой с «Кодаком» в руках. Он держится за мотоцикл, крепко-крепко. Не отдавай его, приятель.

Антонита. Сверкающие в улыбке зубы во время танцпарада, когда она в одном строю с другими девушками показывает свои красивые ноги и поет. Они хором поют «Эскуадрон дель амор» и танцуют. Ее упрямо замкнутое лицо — и лицо, румяное от счастья, косынка. Чуть перехваченный голос, как отзвук плача. Не плакать, говорит бармен, наклонясь над стойкой. Булка, косынка, слезы — выстукивают по рельсам колеса, пока не перемелют все.

Я видел свой приезд в Б. Впервые выйти в город. Город на чрезвычайном положении, жаркий и безлюдный. Точно пики и виселицы, торчат из каменистой почвы фонари. Все живое схоронилось за стенами, крепко-накрепко закрыв окна и двери. Улицы враждебны. Время не двигается. Я видел, как прибыл и нырнул в тень. Вместо меня там ходит другой. У этого человека почти нет багажа, только то, что на нем. Нет ни имени, ни воспоминаний, ни страха. Он прибыл с уверенностью, что возвращается на арену…

По предложению редактора, встретиться мы договорились не в газете, а в кафе. Место встречи я воспринял как знак, что он намерен отнестись ко мне снисходительно.

Он давно заметил, что я работаю через силу, начал он сразу, без обиняков. И учитывая мое долгое отсутствие, причем без объяснений, он склонился к выводу, что я вышел из игры. Ему знакомы подобные ситуации, и, коль скоро дело обстоит именно так, на меня лично он не в обиде.

Все правильно, сказал я. Хотя перед отъездом у меня и в мыслях не было воспользоваться заданием редакции, чтобы выйти из игры. Возможно, он помнит, что поехал я скрепя сердце, во всяком случае, без энтузиазма. А по дороге начисто забыл не только о своих обязанностях перед газетой, но и о себе самом. Махнул на все; рукой. В Барселоне я действительно побывал, но, признаться, не просто не выполнил задание, а даже и не пытался его выполнить. У меня хватало забот с собственной персоной. Так или иначе, я понял, что работа в газете мне не подходит, и потому хочу уволиться. Если он не возражает, командировочные я отработаю в другой форме. Я намерен уйти на вольные хлеба. Может быть, книгу напишу. Полной ясности пока нет. Я только чувствую, что необходимо все поменять.

Мы расстались, и лишь по дороге домой, точнее, уже возле нашего квартала я вдруг с облегчением, даже с легкостью в мыслях ощутил, что стал свободным человеком.

Это облегчение, вкупе с сознанием, что я должен сообщить важную новость, помогло мне преодолеть страх и войти в квартиру. Ведь я, естественно, рассчитывал увидеть дома свое семейство.

Я вижу себя в прихожей. Женатый мужчина, у которого на лице написано, что он заготовил сюрприз. «Ты дома?» — окликает он, еще не закрыв дверь. Из детской выходит его жена. Молодая женщина, в брюках. Каштановые волосы, непослушные, курчавые. Существо хрупкое и капризное, подчас вспыльчивое. Стоя в дверях, с детскими вещами в руке, она выглядит сдержанной, но и переутомленной, усталой.

«Она в брюках», растроганно думает он, потому что домашние хлопоты плохо вяжутся с ее натурой. Мимолетное объятие.

«Хочешь кофе?» — спрашивает жена. И на кухне, пока она ставит воду и достает чашки, он немедля выкладывает свою новость. Он, мол, прямо от редактора, уволился и теперь совершенно свободен. «Представляешь? Свободен».

Она как будто бы не удивлена, скорее даже рада этому известию.

Потом они располагаются в гостиной — молодая пара пьет кофе. Детей дома нет. Утро.

Дети, к сожалению, совершенно отбились от рук, слушать ничего не желают. У деда они ей просто вздохнуть не давали. Говорит жена. Так хорошо — наконец вернуться домой. А как у него?

Поездка в Барселону пошла ему на пользу, говорит он. Ведь в последнее время он вконец измотался. А там словно бы удрал от всего, в том числе и от самого себя. Потому и не писал. По-настоящему «отсутствовал». Теперь он человек свободной профессии, займется журналистикой, и вообще.

Они сидят и курят. Изо всех сил стараясь игнорировать тягостный неуют. И все идет оттого, что очень многое не высказано, лишь слегка обозначено, но так и отложено. Они прячут друг от друга глаза. И оба рады, когда громкий топот на лестнице возвещает приход детей, рады, что можно отвлечься. Рады отсрочке.