Шрифт:
* * *
Осторожно, двери закрыты, водитель сосредоточен,пассажиры смотрят в окна, как убегают обочины.С шакальей улыбкой миномётчик выпустит мину,громко крикнет «За Україну!»Раньше за Украину пили, закусывали, а теперь убивают,миномётчик улыбается миномёту, говорит: «Баю-баю…»Спите, суки, босоногие сепары, русские пропагандоны,а я, моторний, поїду додому.А ви вже приїхали. Выходите, чего разлеглись-расселись,миномётчик будет улыбаться, пока не заболит челюсть.Миномётчику скажут дома: «Розкажи нам, Рома,вони насправді зайва хромосома?»Рома кивнёт, дотронется до ямочки на подбородке,попросит борща с чесноком, чёрного хлеба, водки,и расскажет о том, как миномёт с первого выстрела дал осечку.Мама заплачет: «Боже мій, як небезпечно!» * * *
Человек – это хрупкая глина,особенно,если этого человека зовут ПолинаГригорьевна.Моя домработницавспоминает, как раньшееё, красивую и волоокую,мать возила по санаториям,по различным водам,а теперь она одинокаямоет чашечку, содойчистит ложечку мельхиоровую.И некому позвонить в «скорую».Сын её Юра женился рано,жена его, дура,работает в бухгалтерии ресторана.Внуки моей Полины – студент и школьница.И никто о моей Полине не беспокоится.Полина ко мне приходит по понедельникам и четвергам,я иногда пишу о ней в Instagram,иногда добавляю сверху сотенку-две,уходя в союз, кладу их на обеденный стол.Полина вздыхает, крестится: «Будет на корвалол».У Полины больное сердце и ещё много чего болит.Она как никто жарит картошку с луком, печёт бисквит.Полина почти не женщина и тем более не старуха,в ней есть что-то такое особое:не то сила воли, не то жажда жизни, не то закалённость духа.Полина – ребёнок войны, робот один-девять-три-семь,состоит из натруженных рук и блок-схем,из любви к ближним и их посуде из чешского магазина.Она её моет руками голыми, пренебрегая резиной.Моет, как мыли мама и бабушка, по старинке, до скрипа.Иногда какое-нибудь особенно чистое блюдценачинает звучать, как скрипка,в её прекрасных разбухших от мыльной воды ладошках.И некому, всегда некому позвонить в неотложку.И моя Полина, зная про это страшное некому,носит слёзы под сиреневатыми веками.И слёзы эти катятся по щекам и падают в результатена тарелки, и еда в них становится солоноватей.Я ем из этих тарелок, вымытых моей Полиной,и думаю только про то, что и тарелки глина,и мы тоже глина,хрупкая божья глина. * * *
Я люблю этот город —обетованную степь,на лице его порох,он видел воочию смерть.Он безумен, как шляпник,разливший нечаянно ртуть.Этот город внезапен,но мне не в чем его упрекнуть.Он стоит на границе —силы света и силы тьмы.Он немножечко рыцарь,его горы – всего-то холмы.Его вены, усталые вены —потемневший асфальт дорог.Его все обвиняют в измене,сочиняют ему некролог.Я люблю его, как ребёнка,не болеет ли, не озяб?Как же тонко в нём всё, так тонко,но об этом сейчас нельзя.Впрочем, в тонкости тоже сила,тоже правда и благодать.Я заранье его простила,если будет за что прощать. * * *
Вот и платье на мне бабушкино,а серёжки в ушах – сестрины.Меня дед называет Аннушкой,остальные зовут принцессою.Мне вчера было восемь от роду,целых восемь, берёт оторопь.Мои серьги блестят золотом,словно солнце зимою в оттепель.Я умею словечки складывать,нараспев читать с табуреточки.Подпевают мне в такт ягодки —две серёжки в ушах девочки.И пылит за окном улочка —Первомайская, неизбывная.На воротах кудахчут курочки —диво чудное, чудо дивное.И светло так над Докучаевском,мир наполнен ещё бессмертием.На шкафу в моей детской спаленкеясно солнце – букет бессмертника.Вот и платье на мне бабушкино,а серёжки в ушах – сестрины.Меня дед называет Аннушкой,остальные зовут принцессою. * * *
Кто читает все эти чёртовы сводки?Налей мне водки, промой мои раны,мы с тобой в подвале сидим, как в подводной лодке,имени русой Марии, имени плачущей Анны.Наша лампа-лампочка, наша маленькая лампада,жёлтая, жуткая, внутриматочная спираль мира.Не гляди на меня, Мария, я боюсь твоего взгляда,помолчим, Мария, здесь каждое слово – гиря.Наш подвал укромен, четыре стены и стулья,а ещё эти полки с помидорами-огурцами.Нас подвал уменьшает, съёживает, сутулит,мы становимся даже не сёстрами – близнецами.А на завтра сводки, от которых мне сводит душу,а на завтра снова учиться ходить по краю.Мы идём по улице – два морячка по суше,мы с тобою ещё ни разу не умирали. * * *
А в Донецке снова гудит земля,словно в худшие времена,только мама считает, что худшее впереди.Дом – четыре стены, но одна стенаговорит: «Беги!»Моя мама устала боятьсяи устала вот так стоять,словно вкопанная в беду.Если вспять пространствои время вспять,то не смей подходить к окну.Это зарево сызнова – не заря,это зарево – зуб за зуб.Моя мама, ни слова не говоря,унимает дрожь, усмиряет зуд.Ей давно не страшно, она кремень,серый памятник площадной.Мама точно знает, она – мишень.Или кто-то из нас c тобой… * * *
Рельсы режут на две неравные половиныполуостров, что когда-то был территорией Украины.Моё Чёрное море с волнорезами и буями,за тебя теперь надо рассчитываться рублями.Кроме смены валюты, власти, символики,всё осталось прежним, белые колченогие столики,торговка самсой, чебуреками, пиццейсмотрит в наши незагорелые лица,улыбается золотом: «Приехали наконец-то!»А после хмурится, вспоминая, что мы из Донецка.Отмеряет порцию теста, кричит в приоткрытые двери:«Отец, они всё же приехали, а ты не верил!»И откуда-то из глубин их крошечного киоскапоявляется дядя Эльдар в красной мастерке Bosco.Обнимаемся так, что повизгивают суставы,«Вы к нам как? Самолётом или через паромную переправу?»Это всё не важно, дядя Эльдар, это всё вторично,я смотрю на него, и глаза его татарские ежевичныенаполняются солёной водой, как на пирсе впадины,а глаза его огромные почти чёрные виноградины,на меня глядят сквозь слёзы и не могут насытиться-наглядеться:«Здравствуй! Здравствуй, моя смелая девочка из Донецка!» * * *
Сама не знаю, как я их пишу,как будто и дышу, и не дышу.И буквы, превращаясь в отпечатки,канючат их под утро отпечатать,предать огласке, высвободить пядь,как будто словом можно повлиять.Но точно можно обозначить время,суровость быта, свист в печной трубе.Прошу, мой свет, ни слова о войне,ни слова про завышенную цену,которую приходится платить,нанизывая бусины на нить.Ни слова про поджилки и юродство,про вечное безденежье в плену,про то, как пустошь, топи, целину,сверяясь по картинкам садоводства,я еженощно превращаю в книги,не применяя тяпки и мотыги.Одни лишь пальцы, стёртые к утру,и если я когда-нибудь умру,во что не получается поверить,ты помни, что мои стихи, как двери,в замочной скважине которых диск Луныи облака донецкие видны.