Когда она заговорила вновь, с ее губ, запинаясь, слетели вопросы. В глазах теснились горячие слезы, но она не даст им воли. Надо стоять твердо и гордо. Пусть всё сделают слова.

— «Это и вправду ты?» — спросил молодой человек, — сказала Лизель. — Это с твоей щеки я поднял семечко?

Макс Ванденбург остался стоять.

Он не упал на колени.

Люди, евреи, облака — все остановились. Все смотрели.

Остановившись, Макс посмотрел сначала на девочку, затем уставился прямо в небо, широкое, синее и величественное. Тяжелые лучи — солнечные доски — падали на дорогу наобум, изумительно. Облака выгибали спины, озираясь, когда трогались дальше.

— Такой хороший день, — сказал он, и голос у него состоял из многих кусков. Хороший день, чтобы умереть. Хороший день, чтобы умереть — вот так.

Лизель подошла к нему. Ей даже хватило храбрости протянуть руку и потрогать его заросшее бородой лицо.

— Это правда ты, Макс?

Такой великолепный немецкий день и его внимательная толпа.

Он позволил своим губам поцеловать ее ладонь.

— Да, Лизель, это я. — И он удержал руку девочки у себя на лице и плакал ей в пальцы. Он плакал, к нему подходили солдаты, а рядом стояла и глазела кучка нахальных евреев.

Его били стоя.

— Макс, — плакала девочка.

И без слов, пока ее оттаскивали прочь:

Макс.

Еврейский драчун.

Внутри она сказала это все.

Макси-такси. Так тебя называл тот друг в Штутгарте, когда вы дрались на улице, помнишь? Помнишь, Макс? Ты мне рассказывал. Я все запомнила…

Это был ты — парень с твердыми кулаками, и ты говорил, что дашь смерти в морду, когда он придет за тобой.

Помнишь снеговика, Макс?

Помнишь?

В подвале?

Помнишь белое облако с серым сердцем?

Фюрер все еще приходит иногда в подвал, ищет тебя. Он по тебе скучает. Мы все по тебе скучаем.

Хлыст. Хлыст.

Хлыст вырастал из солдатской руки. А прерывался у Макса на лице. Свистел на подбородке, драл горло.

Макс рухнул наземь, и солдат обернулся к девочке. Рот его распахнулся. У него были безукоризненные зубы.

Внезапно перед ее глазами кое-что вспыхнуло. Ей вспомнился день, когда она хотела, чтобы ее отшлепала Ильза Герман, или, по крайней мере, безотказная Роза, но никто из них не поднял на нее руку. В этот раз ее не подвели.

Хлыст вспорол ей ключицу и захлестнулся на лопатку.

— Лизель!

Она знала, кто это кричит.

Пока солдат выкручивал ей руку, она приметила сквозь бреши в толпе потрясенного Руди Штайнера. Он кричал ей. Лизель видела его измученное лицо и желтые волосы.

— Лизель, беги оттуда!

Книжная воришка не побежала.

Она закрыла глаза и приняла следующий обжигающий штрих, за ним еще один, а потом ее тело рухнуло на теплые половицы дороги. Дорога грела ей щеку.

Посыпались еще слова — на этот раз от солдата.

— Steh' auf.

Экономная фраза относилась не к девочке, а к еврею. И солдат уточнил:

— Вставай, грязный засранец, еврейская сука, вставай, вставай…

Макс оторвал тело от земли.

Еще разок отжаться, Макс.

Еще разок отжаться от холодного подвального пола.

Его ступни двинулись.

Шаркнули по дороге, и Макс тронулся дальше.

Ноги его качались, ладонями он отирал следы хлыста, чтобы притупить жжение. Когда он попробовал еще раз оглянуться на Лизель, руки солдата легли ему на окровавленные плечи и пихнули.

Возник Руди. Припав к земле голенастыми ногами, крикнул куда-то влево:

— Томми, давай сюда, помоги. Надо ее поднять. Томми, скорей! — Он поднял девочку за подмышки. — Идем, Лизель, сойдем с дороги.

Когда девочка смогла встать, она поглядела на потрясенных немцев с мерзлыми лицами, только что из пачки. У их ног она дала себе рухнуть — но лишь на миг. Ссадина полыхнула спичкой на скуле — там, где Лизель встретилась с землей. Пульс перевернулся, поджариваясь с обеих сторон.

Вдалеке на дороге ей еще были видны мазки ног и пяток шагавшего последним еврея.

У нее горело лицо, а в руках и ногах упорствовала боль — оцепенение, одновременно изматывающее и болезненное.

Лизель встала — в последний раз.

И путано пошла, затем побежала по Мюнхен-штрассе, чтобы загрести последние шаги Макса Ванденбурга.

— Лизель, ты что?!

Она выскользнула из хватки слов Руди и не замечала глазеющих сбоку людей. Большинство были бессловесны. Статуи с бьющимися сердцами. Быть может — зрители на последних отрезках марафона. Лизель опять закричала, но ее не услышали. Волосы лезли ей в глаза.