Роман вышел на улицу. Он знал, что дядя Витя сейчас выйдет, потому что маму он уже довел и чаю напился и уже заскучал. Роман все обдумал. Он больше не хотел так жить. Им нравилось так жить. Потому что они все ненормальные. Но он, Роман, нормальный и так жить не хочет. Роман решил победить. Он знал, что победит, и терпеливо ждал.

— А, Роман, — сказал дядя Витя, выходя на улицу. — Гуляешь? Не простудись. Снег не трогай. Надень рукавицу.

— Виктор, — сказал Роман. — Подожди.

— Что? — испугался дядя Витя и встал.

А он, Роман, подошел к нему и поднял голову и посмотрел на него. Вон оно, лицо.

Все равно он, Роман, вырастет, и, когда все взрослые станут маленькими, ему придется воспитывать их, как сейчас они воспитывают его. Он не знал, как будет воспитывать дядю Витю, но у дяди Вити тоже кто-то да есть. Роману было жалко этого кого-то, потому что дядя Витя будет ябедой и его будут бить пацаны. (Марек будет лупить, а у Романа будут неприятности из-за этого, и он, Роман, не хочет будущих неприятностей из-за Виктора, он должен предупредить.)

— Виктор, — сказал Роман, — не ходи к нам больше.

— Почему? — надрывно спросил Виктор. — Рома, почему?

Роман заколебался. Он даже побледнел. Он прикусил губу и сжал пальцы в рукавичках. Но он должен был сказать.

— Мы не любим тебя, Витя, — сказал Роман тихо, едва слышно. Потому что это самое плохое, что можно узнать о себе, — что тебя не любят.

— Ты еще маленький, — сказал Виктор. — Ты не понимаешь этого слова.

— Чего? — сказал Роман и слегка откинул назад голову и сощурился. — Ты как станешь маленьким, так все поймешь, а я так нет? Смотри, Виктор, тебя лупить будут.

— Кто? — спросил Виктор.

— Марек, — сказал Роман.

— Рома, я пошел, — сказал Виктор. — Бедный заброшенный ребенок, — сказал он. — С искалеченной душой, — добавил. И повернулся и пошел.

Он пошел, нелюбимый, ненавистный Витька!

— Пацаны! — крикнул Роман в его спину. — Пацаны будут лупить!

Но он уходил. И тогда… (Роман не знал, как это получилось, но до самой глубокой старости он не жалел об этом, а гордился и всегда, когда вспоминал, заново испытывал священную злобу)… и тогда он разбежался, как маленький сильный зверек, и прыгнул — Роман. Он прыгнул и впился всеми своими зубами в Витьку. Вопль скорби потряс двор.

«Мой папа — Марек, — сказал Роман, когда Витьке удалось разжать ему зубы. — Я уйду к папе. И мы уйдем. И с мамой!» И больше ничего не сказал. Ни слова. Повернулся и пошел к Мареку собираться.

Он позвонил. Но никто не открыл. Марека не было. Быть может, Марека вообще не было никогда? А это он, Роман, сам и есть Марек? Но нет, он, Роман, одинок, и его никто не любит. А Марека любят все, и все к нему приходят. Много-много людей к нему приходят и целуют Марека (он видел в окно, да! он заглядывает к Мареку в окно, потому что это его Марек, и он заглядывает!). Нет, Марек есть. И Марек… где же он…

Неужели Марек… не любит его?!

Неужели он сейчас умрет?

Зачем тогда всё?

Подъезд зачем?

Улица?

Машины?

Зачем зима?

Мама.

Если у него, Романа, никого нет, значит, его, Романа, — самого нет. Нет ни рук, ни ног, ни лица, ни живота. Ничего. И он никогда не вырастет, и некому будет воспитывать их, когда они станут маленькими… О! Счастливое прозрение! Маша. Ма-ша. Он учился читать и читал «Ма-ша». И потом нашел Ма-шу.

Роман выскочил из подъезда Марека и побежал в свой. Пробегая мимо своей двери, он услышал крики, но не стал останавливаться — они чужие! Он взлетел на верхнюю площадку и стал стучать и бить в дверь всем собой. Дверь распахнулась, и он чуть не упал, пролетел мимо бабушки, ворвался в комнату…

Маша сидела на диване, на ней были белые носочки. Она смотрела книжки (она еще не умела читать, только буквы знала). Много красивых книжек лежало вокруг Маши.

— Рома! — закричала Маша.

— Маша! — закричал Роман. — Моя Маша!

— К нам Роман пришел! — закричала Маша. — Баба, наш Рома!

— Наш Рома, — сказала бабушка, — давай свою шубу. Ой, где это ты так убился?

И он безропотно позволил вытереть со своего рта дяди-Витину кровь, но ничего им не сказал. Почему-то.

И они снова залезли под стол. Они там любили играть, потому что со стола свисала скатерть, а под столом сидели они, как в другом доме. Получался дом в доме, и никто к ним не лез. Было даже смешно, когда к бабушке приходили гости и все садились за стол, как будто ноги жили сами по себе, а люди наверху сами по себе. Но сейчас никаких гостей не было, и они сидели под столом, совершенно одни. От скатерти свет в их комнате был тусклый и странный. Они сидели на вышитых бабушкой подушечках, снятых с дивана, и беседовали.