О последствиях кражи Павел не думал. Трое знакомых ребят встретили у крайних гаражей, гиблое место. Бежать бы, но клинок жжет в кармане.

– Отдай финку, блядский гад! Ее Тонькин брат из зоны принес! (В небольших городах ребята уважают «мотавших срок». Девочки ищут трагической любви приблатненых. Прилипчивая бравада зоны. Эта беда не оставила фабричные поселки и ныне).

Трое побросали сигареты, свидетельствуя о серьезном. Повалили на снег и ногами. Паша извернулся вынуть нож и вскочил. Пацаны разбежались. Он побрел оврагом, держа на заводскую трубу. Чистого снега по пояс.

Дома нет никого. Будь мама на кухне да спроси, дать ли ужин, судьба Павла не изменилась бы круто. Впереди каникулы, а там может быть отдам финку. В школе он вор, Тоню жалко. Но против трех дрался… Мамы все не было. Холодно Паша вынул из закладки отчима девяносто рублей (никогда его не увижу), оделся потеплей. В три дня он добрался до Ленинграда. Подобрал водитель фуры с надписью на борту: «Не тормозить! Пустой, трезвый, денег нет». Ехали быстро.

Павел Крохин ел горячее в буфете, не решаясь обратиться к соседу за столом. У того, как рот открыл, блеснула железная челюсть на сорок зубов. Мужик ногтем разрезал спичку вдоль и ковырнул в зубах. Тоже мне ленинградец.

– Тебе прописаться надо. Иди в лесхоз на лесоповал, в области. Но контора и прописка здешняя. Или жениться на ленинградке. Вот я…

Павел бродил по городу, не видя за обледенелыми от слез ресницами. Зеленый дом – будто Зимний дворец, площадь с колонной – Дворцовая. Где переспать? Паша слышал только свое нечистое горячечное тело. Голод тоже. Вернуться в Агрыз, отработать деньги отчиму. Он достойный мужик, поймет. Мама из своих сбереженных тайком даст.

Над рекой светало. Он смотрел бессмысленно на дворничиху в ватнике и грубом головном платке. Тепло ей грязный снег разгребать, чаю горячего сладкого напилась.

– Ступай согрейся, сказала тетка. – Щеколду пальцем подымешь.

Павел пристал ночевать в полуподвале дворницкой, за Мариинским театром. Окрестные дворники держали лопаты, мётлы, старые цинковые ванны на санках – снег вывозить. Начинали в морозной сырой мгле в пять утра, и Паша шел санки таскать. В полуподвале два топчана, кто по надобности дневал, ночевал. Заходили, выпивали блатари. Они дрались по дворам, забегали в дворницкую в крови. Они украли финку.

«Дворцовые» дворники, убиравшие главную площадь, жили по квартирам. Поля, Полина давно в Ленинграде, да в полуподвале. За серой мятой простыней, натянутой на проволоку в углу. Ни покрывала на койке, ни коврика на стене. Будто Полина не живет здесь все годы.

Она дальняя, зауральская. Счастлива была, когда ходила за две версты в школу. Встанешь впотьмах, мамы нет. Ушла на смену или не пришла еще с ночной. Комната настыла, запах морозный. Пожуешь что – ничто и на волю. Сизые тучи, снег будет. Тучи светлеют снизу, мерзлая луна пробирается средь них. Дрова в поленнице трещат от мороза. Хорошо, впереди день в жарко топленой школе. Встает заря во мгле холодной. Потом о нивах, то есть полях. Выходит на дорогу волк с волчицей, подругою голодной. В школе проходили. В школе старшие девочки говорят об «этом – том» более со смешком, получается же, что отношения с мужчиной, брак, беременность, дети все больше их занимают и будут главным в жизни. Школьные ребята, грубые от застенчивости, угреватые, их не волнуют. Судят о взрослых мужчинах и женщинах, кто с кем живет, присочиняют для красивости. Кто к кому «ходит». Городок не велик, выйти бы замуж за лейтенанта.

Нет газа в домах. Труба лежит под землей близко. На самой окраине в Низине газовая магистральная станция. При ней каменный штукатуреный дом, живут мастера. Из школы девочки заходят на станцию от дождя, в самом деле к Рустаму Давлетшину. Шум в цехе страшный, Рустам звонит и кто-то слышит его по телефону. Насосы один за другим смолкают. Рустам нездешней кавказской красоты и с ним другой, жаркий мир: горы, Черное море и он сам на палубе белого парохода. Весной по первым лужам и слякоти он позвал Полю в свою квартиру. Нежданно – негаданно стала Поля женщиной. Ей понравилось смуглое, рельефно мускулистое тело Рустама. Его медлительная отстраненность от суетных дней. Поля ушла от матери и жила в Низине у Рустама. Мать приходила, плакала. Видя упорство дочки, уступила – восьмой класс кончи, пропащая. Сама она ходила в школу четыре зимы. Рустам называл Полю кавказской пленницей и в школу не отпускал. Боялся связи с несовершеннолетней и обещал жениться, как станет ей семнадцать лет. Летом ездили на «Уазе» по просеке, под которой лежит труба. В кабине припасена двустволка. В лесу Рустам неожиданно настораживался и брал ружье. Из тишины скоро возвращались лесные звуки. Он коротко, жестами показывал на ель, или в даль просеки. Поля различала глухаря, зайца. Рустам стрелял.

Так они жили два года. Близко семнадцать лет, Поля думала венчаться в церкви. Лежали в постели, Рустам свысока и лениво рассказывал о дальних странах и как спал там с красотками. Подробностей не стеснялся. Врал, наверное. Открылась дверь и вошла женщина с мальчиком лет четырех. Чемодан на колесиках. Поля вскочила голая, пробежала, в тесной комнате почти коснувшись грудью Рустамовной жены. Схватила ночную рубашку и побежала полем. Рёв газовых дизелей гнался за ней. Конец ночи пряталась в густом цепком кустарнике, рубашка в клочьях… жена уверенная, холеная, городская. Увидя Полю голой, лицом не дрогнула. Кричать надо, стыдить, соседей звать, волосы рвать. Сейчас на моем месте законно лежит. Утром Поля брела в редкой тайге, ничего не видя перед собой. Ненависти к Рустаму не было, не стало его. Днем ее изловил милиционер. Боролись, Поля прокусила милицейскому руку. У нее случилось отделение сетчатки обоих глаз, вечная тьма. В школе собрали деньги, тайно полтысячи рублей дал Рустам. Две девочки отвезли слепую Полю в Ленинград. В офтальмологии делали уколы в глаза. Удачно оперировали, зрение вернулось. Ее оставили в общежитии при клинике. Курсы медсестер Полина не осилила.

Давно всё ушло. В сорок лет глупая, отечная, неряшливая баба. Помнит городок, Рустама и как вошла женщина с ребенком. Уральскую пургу помнит, когда метет не с неба, а ровно над землей и дышать на ветру сил нет.

Блатных Павел не боялся, что с него взять. Пугала по вечерам тётка старая дворничиха. Поила чаем. Матерясь от боли, стаскивала валенки. Ноги в грязных бинтах. Павел снимал бинты и скручивал в трубочки, для следующего раза. Ноги распухли, синие в струпьях. Мочил тряпицу в кипятке и отирал струпья. Баба Поля дурно пахла. Ездили к знахарю далеко, в Лисий Нос. Дом глазурованного кирпича, с мезонином. В первой комнате как в поликлинике ждут женщины и немощный старик. Кислая старушка к «самому» Павла не пустила. Нет и нужды. Дорожки на большой усадьбе от снега не чищены. Пошел по целине. Вспомнилось, пробирался по пояс в снегу, держа на заводскую трубу. В Агрызе. В правом кармане, касаясь бедра, леденела финка. Вечером баба Поля легла без бинтов, в колючих шерстяных носках. Павел спросонья не мог понять, тяжесть к боку привалила. Поля сгребла его на себя. Паша вырвался. Тогда она легла на него, и что-то липкое и мерзкое случилось. Поля лежала тихо. Зажгла свет и дала десятку. Павел зло заплакал, порвал деньги и бросил.