Иосиф Бродский глазами современников. — “Звезда”, Санкт-Петербург, 2005, № 1 <http://magazines.russ.ru/zvezda>.

Автор известных сборников “Бродский глазами современников” и “Большой книги интервью Бродского” Валентина Полухина беседует — для следующего издания — с поэтом Львом Лосевым и переводчиком Александром Сумеркиным.

“ — Что вы знаете о его „ карьере ” летчика? Он учился летать в Мичигане. Вам не кажется, что без этого опыта он не написал бы свое послание человечеству „ Осенний крик ястреба ” ?

— Он в юности очень увлекался книжками Сент-Экзюпери „Ночной полет” и „Земля людей”. В Энн-Арборе взял несколько уроков. Бросил это дело главным образом потому, что для пилотирования самолета нужно научиться очень четко пользоваться профессиональным языком летчиков и авиаконтролеров, а у него и обычный английский тогда еще оставлял желать лучшего.

Очень может быть, что взгляд с высоты — из опыта полетов. Но в не меньшей степени „Осенний крик ястреба” обязан и мифу об Икаре, и оде Горация „К Меценату”, и „Царскосельскому лебедю” Жуковского, и, конечно, „Орлу” Гумилева, и даже, может быть, „Песне о Соколе” Горького. Между прочим, я как-то прочитал это стихотворение ученому-орнитологу и услышал, что с точки зрения науки там все невероятно, чистая выдумка. Стихи гениальные” (из беседы с Львом Лосевым ).

Кстати, насчет заявленного в вопросе “послания человечеству” — не слишком ли это определение грозно? Принял бы сам И. Б. этот пафос? Гм.

Василь Быков. Афганец. Повесть. Перевод с белорусского Виктора Леденева. Послесловие Михася Тычины. — “Звезда”, Санкт-Петербург, 2005, № 1.

Отчаянная вещь. Весной 1998 года, готовясь к эмиграции, В. Б. передал ее на хранение верному человеку: “пусть подождет”. По-белорусски она печаталась два года назад. Батькиным военно-полицейским хлопцам, думаю, не понравилось. Сам-то он читал лишь “стихи Быкова”, как мы помним.

“Итак, я жил тогда в Одессе…” — “Слово- Word ” (США), 2004, № 42 <http://www.slovo-word.com>.

Цитата из Пушкина размашисто вынесена на обложку эмигрантского “демократического издания на русском и английском языках”, а весь номер посвящен одесской теме, коей соответствуют рубрики нынешнего издания: “Об Одессе и одесситах”, “Одесские коллекционеры”, “Из одесских авторов”, “Искусство” и “Одесские поэты”. Открывается ежеквартальник, естественно, очерком “Краткая история возникновения города”. Все участники проекта представлены колоритными фотопортретами: концертные бабочки, распущенные узлы широких галстуков, демократические свитера, задумчивые сигаретки между средним и указательным.

Глаз выхватывает сочинение Евгения Новицкого “Одесса-мама”: “По-видимому, можно смело утверждать, что Одесса как некий городской феномен России окончательно оформилась к концу I мировой войны…” Симпатичный розенбаумообразный автор отмечает, что “ одним из важнейших факторов стремительного развития города являлось его еврейское население . Особый статус Одессы позволил евреям освободиться от местечкового уклада в местах их прежнего обитания и направил их кипящую энергию в развитие экономики и культуры края, сохраняя при этом особенности их религиозной и этнической оригинальности. Именно в это время складывается собственно дух города — Одессы-мамы”.

Олег Соколов и Илья Шенкер пишут о несправедливо задвинутом в небытие старейшем одесском художнике мирового уровня Теофиле Фраермане (1883 — 1957).

Александр Розенбойм сообщает о Валентине Катаеве, Остапе Шоре (прототипе Остапа Бендера) и знаменитом, описанном Куприным — одесском оркестре Гамбринуса. Историко-музыкальный сюжет особливо пронзителен в части представления легендарной фигуры Сашки-скрипача . Грандиозные похороны человека, настоящее имя которого было Шендель-Шлема Янкелев Певзнер, были позднее описаны Паустовским в повести “Время больших ожиданий”.

Юрий Каграманов. Беслан: школа как болевая точка. — “Континент”, 2004, № 4 (122) <http://magazines.russ.ru/continent>.

“Но если взглянуть на вещи „без сантиментов”, придется признать, что в нападении на школу был свой резон — хотя, возможно, нападавшие руководились им подсознательно. Школа была и остается проводником русского влияния на Кавказе — гораздо более надежным, чем крепости и форты с „грозными” названиями (вроде Владикавказа или того же Грозного).