“Даже странно и самим непонятно, как мы до сих пор не провалились, — и задания от родины поступают все более и более невыполнимые. Наверное, это оттого, что каждый второй, если не каждый первый у нас глубоко в душе тоже считает себя таким вот Штирлицем, а тебя — пида…сом, глупым Холтоффом или тупым Рольфом, мелким статистом внешнего мира. Так и живем — как Штирлицы, каждый в своей норе”.

Дмитрий Бак. Сто поэтов начала столетия. О поэзии Николая Байтова, Марины Бородицкой и Данила Файзова. — “Октябрь”, 2009, № 11 <http://magazines.russ.ru/october>.

“В стихах Марины Бородицкой — к тому и веду — преобладает веская „отцовская” интонация, призванная вернуть не только детям детскую естественность ( переносчики детства ), не впадающая в инфантильную „материнскую” чувствительность либо в насильственную — и тоже немужскую — вечную жалобу на тяжкую взрослую жизнь типа „тут еще и ты не делаешь уроки…”. Рабочая лошадь не тяготится своей долей, она пашет глубоко и счастливо и никогда не испортит борозды”.

См. также: Дмитрий Бак, “Сто поэтов начала столетия. О поэзии Ивана Волкова и Аркадия Штыпеля” — “Октябрь”, 2009, № 12.

Ольга Балла. В тени Истории. — “Рабкор.ру”, 2009, 18 декабря <http://www.rabkor.ru>.

“Характерная черта нашей с вами современности — не просто идеализация „мифа” (в ту или иную сторону — не важно: миф как нечто замечательное или как нечто ужасное и опасное), но и громадное его преувеличение, сопоставимое разве что с преувеличением роли „разума” в предшествующую культурную эпоху”.

“Выдумав „историю” (как способ видения происходящего), люди Нового времени оказались попросту вынуждены выдумать „миф” как не-историю, до-историю, пра-историю, чтобы истории-как-таковой было от чего отталкиваться. Чтобы ей было на фоне чего себя видеть. Чтобы она могла быть. Именно поэтому Человек Исторический на всем протяжении своего существования проецировал на „миф” все, чем история быть не хотела — или, наоборот, очень хотела бы, но никак не могла”.

“Люди архаических обществ живут вовсе не в „мифе”, а в реальности как таковой. <...> Идея „мифа” появляется там и тогда, где и когда человек от своей, некогда единственной, реальности отслаивается”.

Дато Барбакадзе. Поэзия и политика. Эссе. — “Новая Юность”, 2009, № 4 (91) <http://magazines.russ.ru/nov_yun>.

Среди прочего: “<...> поэзия вообще не стремится найти решение тому или иному вопросу, ничего не упорядочивает, не указывает на решения, заключения, итоги; поэзия — это сфера процесса мышления, а не результата”.

Кирилл Бенедиктов. Прогрессор. — “Взгляд”, 2009, 17 декабря <http://www.vz.ru>.

“Вторая проблема Гайдара состояла в том, что он и его друзья воспринимали Россию как Арканар”.

Борис Борисов. Сахаровский диабет, или Переход из физиков в лирики. — “Русский Обозреватель”, 16 декабря <http://www.rus-obr.ru>.

“<...> Сахаров как политик просто смешон”.

“Апология Сахарова затмевает имена подлинных создателей ядерного оружия”.

Дмитрий Быков. Счастливец Вайль, или Аппетит. — “Газета”, 8 декабря <http://www.gzt.ru>.

“[Петр] Вайль был как раз из тех, кто наслаждается, и к нему был идеально применим афоризм Цветаевой о Волошине — о том, что его толщину она всегда воспринимала „не как избыток жира, но как избыток жизни”. <...> Вайль в самом деле писал о чем угодно — литературе, живописи, географии, военных действиях, политике, холодной водке, — и это всегда было трансляцией аппетита, азарта, наслаждения. Если бы он брюзжал на все живое, если б они с Генисом, скажем, выпустили учебник, развенчивающий отечественную классику, — слава могла быть больше, но Вайль не любил ругаться. В жизни он был остроумен и язвителен, но литературу свою превратил в пропаганду жизни, и в этом мне видится залог его посмертной славы. Разумеется, кто-нибудь обязательно скажет, что я реализую давние комплексы, связанные все с той же толщиной, — но кто-нибудь обязательно что-то скажет, что ж теперь, рта не открывать?”

Были поэты жидами, стали поэты — бомжами. На четыре вопроса отвечают: Лариса Беспалова, Борис Евсеев, Дмитрий Сухарев, Алексей Симонов. Беседу ведет Афанасий Мамедов. — “Лехаим”, 2009, 12, декабрь <http://www.lechaim.ru>.

Говорит Борис Евсеев — о Владимире Корнилове: “Слуцкого он считал первым русским поэтом того времени, считал его реформатором русского стиха, у которого очень многое взял Евтушенко (да и другие без всякого позволения Слуцким сильно попользовались). А вот к Давиду Самойлову он относился весьма негативно: и к его стиху (который считал не всегда удачными пушкинскими перепевами), и к творческому поведению в жизни”.