Музей суицида - Дорфман Ариэль

И потому представляется оправданным выразить здесь благодарность народу Чили за его непрекращающиеся попытки освободиться от гнета прошлого и неолиберализма настоящего и завершить переход к всеобщей демократии будущего. Сами того не сознавая, граждане Чили сопровождали меня на моем пути к рассказу этой истории, моей собственной и их истории.

А потом – еще одно чудо. Это самое движение миллионов, борющихся за самоуважение, привело к избранию президентом Габриэля Борича, истинного революционера. Прибыв к «Ла Монеде», прежде, чем входить в здание, которое обстреливала армия и бомбили воздушные силы, он нарушил протокол и направился к памятнику Сальвадору Альенде, стоящему на углу площади. А потом, обращаясь к ликующей толпе с того самого балкона, откуда Альенде говорил со своими сторонниками, Борич вспомнил, что здесь происходило и чего больше никогда не должно случиться, и закончил свою речь словами о том, что grandes alamedas, широкие дороги, наконец открылись.

Ошибались те эксперты, которые объявляли Борича и его поколения внуками Пиночета. Именно Альенде стал настоящим дедушкой этих юных бунтарей. И я благодарю их родителей и дедов за то, что они рассказывали им такие истории, которые питали жизнью мечту 1970 года, – а их детей и внуков за то, что они эти рассказы слушали. Я несказанно рад, что этот роман может закончиться таким триумфальным оправданием своего существования.

Но я не был лишен общества, не столь размытого и анонимного, – общества людей, чье присутствие также было для этой книги жизненно важным. Ни одно произведение искусства не создается без участия множества других.

Кого-то я не могу поблагодарить лично. Не потому, что они прячутся от меня, как это, похоже, происходит с Ортой, а потому, что они, увы, умерли до того, как эта хроника была закончена. С нами уже нет Тенчи, близнецов Балмаседа, моего дорогого Пепе Залакета, Даниэля Вайсмана, Гарсии Маркеса, Феликса Кордобы Мояно, Карлоса Хоркеры, Линды Брэндон, Джона Бергера, Гарольда Пинтера, отца Систернаса и Пачи Кихона. Также ушли Элба, Херардо и мои родители – ушли прежде, чем я попросил у них разрешения включить их в эту книгу под их настоящими именами. Я не знаю, как бы они восприняли эти страницы, на которых играют столь славные роли, но я с удовольствием выслушал бы их замечания.

К счастью, Родриго и Хоакин смогут прочесть эту историю. Они, как и Анхелика, не стали возражать против того, что я отправил их в литературное произведение, над которым у них не было власти – не считая их уверенности в том, что моя к ним любовь не позволит мне предать их, пусть даже они помнят описанные здесь события не так, как я их воспроизвожу.

Хоакин поселился в Новом Орлеане со своей женой Сиси и продолжает услаждать нас своей нежностью, проницательностью и выдающимся литературным талантом. Родриго – отличный режиссер-документалист – живет ближе, всего в нескольких кварталах от нашего дома в Дареме, штат Северная Каролина, и остается постоянным, преданным и изобретательным напарником множества моих предприятий. Благодарность за его помощь в создании этого романа (и внутри самого романа) присовокупляется к благодарности за двух внучек, которыми он нас одарил, Изабеллу и Каталину. Разве я мог бы закончить этот роман без их тепла? Теплом нас радует и вторая жена Родриго, Хизер, и две ее дочери Кэйли и Блейк, а также ее родители, Шарон и Керби. Я также признателен нашей родне в Чили: сестре Анхелики Ане Марии и ее брату Патрисио (Пато, спасибо, что ждал меня тем утром у тюрьмы на случай проблем), мужу сестры, Педро, и супруге брата, Марисе, и их детям, моим многочисленным племянникам и племянницам, которые были мне утешением все эти годы. А в Лондоне – второй сестре Анхелики, Натали, и ее мужу Райену, неизменному источнику радости.

А еще есть добрые друзья, которых я затащил в эту историю с их полного согласия: Начо Сааведра, Джексон Браун и Куэно Аумада в главных ролях и не менее важные, хоть и упоминаемые только мельком, еще двое: Макс Ариан, который многие годы делился со мной своим опытом ребенка, спасенного в Голландии от нацистов (он сбежал из того же здания, в котором Джозефу Орте удалось выжить благодаря его упорной невидимости), и Дина Метцгер, которой я отчитывался о создании текста месяц за месяцем и которая с момента нашего знакомства в Чили пятьдесят лет назад просвещала меня относительно опасностей нашего разграбления планеты, высшей ценности жизни животных и птиц и того, как знания аборигенов должны стать для нас основой, чтобы мы могли спастись. Они, все пятеро, проявили высшую степень щедрости, согласившись фигурировать в этом романе под своими собственными именами. Особая благодарность Джексону, как самой публичной фигуре из них. Когда я спросил, разрешит ли он мне запечатлеть на этих страницах его пребывание у нас дома в Чили, он охотно согласился, с удовольствием вспоминая свой визит.

Что до других друзей, которые поддерживали нас в долгие месяцы рождения этой книги: вас слишком много, чтобы перечислить здесь, но это не значит, что вы забыты. Вы сами знаете, кто вы. Но я все же должен особо поблагодарить испанского автора Хавьера Серкаса за то, что он разрешил процитировать его в одном из эпиграфов этой книги, и не просто процитировать, но и немного переделать, добавив лишнее слово.

Не менее важную роль в процессе создания этого романа-мемуаров сыграла моя помощница и друг Сьюзен Сенерчиа: она снова и снова распечатывала черновики, находила материалы по самым разным вопросам, которых я касался, и не допускала ко мне журналистов с их вопросами. Библиотекари университета Дьюка неустанно доставали для меня оригиналы документов и книги, которые заземляли мою фантазию на историческую реальность. Мои агенты в «Уайли» Жаклин Ко, Кристи Маррей и Дженнифер Бернстейн проявили трогательную преданность моей работе, и не только «Музею суицида». Огромное спасибо моему другу и редактору Джудит Гуревич, которая была так внимательна (и добра), указывая мне на те абзацы, где нужно было поработать, чтобы прояснить и пригладить текст. Человеку, который всю жизнь был кочевником, очень радостно найти постоянное издательство в виде Other Press, где меня также тепло встречают остальные члены отличной команды: Ивонн Карденас, Лорен Шекари, Гейдж Дессер, Джессика Грир и Дженис Голдкланг. И я невероятно высоко оцениваю дотошность и острый глаз Джона Рэмбоу, моего корректора.

Однако появлению этой книги помогли не только конкретные люди или даже коллективы, такие как мобилизовавшийся народ Чили.

Еще это была сама история.

Я с содроганием признаюсь: эта хроника предсказанного апокалипсиса не была бы завершена, если бы не ужасная пандемия, обрушившаяся на человечество.

Я написал первые строки «Музея суицида» в Чили во время трехмесячного визита в страну перед наступлением 2020 года. Я находился в нашем доме в Сантьяго, который мы смогли содержать – на этот раз не благодаря щедрости кого-то вроде Орты, а из-за международного успеха «Смерти и девушки» и других моих произведений. Это стало для нас с Анхеликой традицией: купаться в летнем тепле Южного конуса и неизменном дружелюбии наших родных и друзей и возобновлять связи со страной, которую мы продолжаем считать своей. Когда я уселся за рассказ о моих поисках Альенде в тот самый момент, когда его спасали протестующие на улицах, где он привык ходить, единственным вирусом, о существовании которого я знал, был вирус несправедливости, несчастья и лживости. Я не подозревал о появлении морового поветрия, которое уже тогда прокладывало свой безжалостный путь по земному шару: тихо, злобно, скрытно, вдали от общественного внимания и уж точно не в моем поле зрения и не в моих планах.

Тем не менее, если бы его не существовало и если бы не томительные месяцы изоляции, в которой мы оказались по возвращении в Соединенные Штаты в марте 2020-го, я бы поддался желанию все бросить в тот момент, когда рассказ затронет самые основы моей личности. Я смог сосредоточиться на этом тексте только потому, что масса других проектов была отложена: никаких соблазнов, никаких литературных фестивалей, никаких театральных или оперных премьер, никаких встреч с читателями или участия в медийных программах, никаких университетских занятий, полное отсутствие гостей – даже ближайших родственников. Я был заперт дома, заперт внутри сюжета, требовавшего завершения.