Пока пандемия атаковала наши тела, я писал среди такого количества смертей, такого слепого идиотизма, таких многочисленных свидетельств несправедливого устройства нашего мира, где столько жертв взывали об исправлении и переменах, – и это придало моим словам актуальность, которой в противном случае могло не быть. Очень скоро – когда болезнь настигла книгу и окружила ее, словно я был осажденным городом, – я принял решение не позволить ей подавить ту историю, которую мне надо поведать, не упоминать об этой всемирной болезни до этого момента. Сейчас этот эпилог заставляет меня признаться – с жалостью и ужасом, – что каждая страница моей книги пропитана вездесущим вирусом, так что то, что изначально задумывалось как бунтарский отклик на смерть Альенде и без вести пропавших в Чили, теперь следует понимать как гимн возможному возрождению всего человечества, борьбе против уничтожения, которое угрожает нам всем.

Ибо это бедствие не только создало подходящие материальные условия для столь эмоционально сложного литературного труда, словно я был заперт в комнате каким-то разгневанным богом, который не выпустит меня из нее, пока я не закончу писать. Ковид также способствовал появлению этой книги тем, что я день за днем наблюдал картину того, как мир, который нам знаком, который мы воспринимаем как нечто само собой разумеющееся, может действительно закончиться, все мы перестанем быть теми, кто мы есть… как легко человечеству погибнуть в серьезной катастрофе.

Через тридцать лет после того, как Орта предупредил меня о том, что ждет впереди, будущее ужасающе и старательно подтвердило его самые худшие предсказания – и даже превзошло их. Мы намного опередили график: наводнения там, где слишком много дождей, распространение пустынь в засушливых районах… И нужно ли мне пробуждать призраки новых цунами, новых засух, исчезновения еще большего количества видов, очередных яростных лесных пожаров, таяния якобы вечных льдов до точки невозврата, новых неконтролируемых миграций, одной катастрофы за другой?

Мы идем к вымиранию, и Музея суицида или чего-то подобного не построили, чтобы потрясение привело нас к коллективному осознанию. Однако исходное значение греческого слова «апокалипсис» – это раскрытие, снятие покрова, и если мы дозреем до этого Откровения и открытия того, что реально, что действительно важно, если мы сможем прийти к этому подведению итогов прежде, чем смерть пожрет нас всех, то останется вероятность того, что пугающее зрелище окончания времени человечества подвигнет нас к действиям.

И именно в этом вопросе изменения сознания, пробуждения вида, совершающего медленное самоубийство, может сыграть свою роль наследие Альенде – то, что он все еще пытается сказать нам с той стороны своей кончины.

Необходимость радикальных перемен через ненасилие, о которой заявлял Альенде (и которые ему не удалось осуществить полвека назад), снова стала центральной проблемой нашей эры – поиск пути разрешения дилемм этого трудноизлечимого момента. Сейчас, когда новые штаммы вируса Пиночета терзают множество стран репрессиями и отчаянием, равнодушием и коррупцией, пример Альенде актуален как никогда – его утверждение, на протяжении всей его жизни, что для того, чтобы наши мечты дали свои плоды, нам нужно больше демократии, а не меньше, – всегда больше демократии. Если подавляющее большинство мужчин и женщин на этой планете не станут искать решения – целиком, упорно и бесстрашно, – мы обречены. И потому, когда повсюду усиливаются требования создать лучший мир, провал попытки Альенде может в итоге оказаться временным, всего лишь задержкой.

Уже десятки лет уверенные последние слова Альенде, Mas temprano que tarde, «скорее рано, чем поздно», словно издевались надо мной, издевались над всеми, кто еще верил в мир равенства и свободы, о котором он мечтал и за который умер, издевались – потому что если это завтра и наступит, то скорее поздно, чем рано… слишком поздно.

Какой вариант неумолимого времени выберет человечество: настоятельное «рано» или «слишком поздно»? Если слепое, упрямое отрицание неоспоримых свидетельств того, что мы шагаем к катаклизму на перегретой планете, сотрясаемой бедами, раздорами и авторитарными соблазнами, грозит ввергнуть нас в пессимистическое «слишком поздно», то верно и то, что массовые протесты и мобилизация граждан, страна за страной, обещают некий вариант «рано»: бунтари и сироты всего мира готовы сражаться за честь и справедливость.

Может, возобладает одна из этих тенденций, а может – вторая.

И вот я опять, через тридцать лет после событий, описанных на этих страницах, почти через полвека после смерти Альенде, все еще колеблюсь между дилеммой «может, так» или «может, этак», с которой началась эта хроника, – все еще не знаю, после этой исследовательской вылазки, каким будет результат, и только этот роман-сигнал стал моим небольшим, порой серьезным, а порой шутливым вкладом.

Не думаю, что я могу еще что-то сделать.

Я скоро умру. Меня поглотит то одиночество, которого я боялся ребенком. С единственной надеждой на бессмертие как капли воды в реке, которая достигнет моря.

И это – мое прощание, мой личный эпилог.

Эпилог: от греческого «эпи» и «логос». Логос: речь, слово. Эпи: в заключение, вдобавок, также.

Эпилог: то, что идет потом, после того, как слова сказаны, написаны.

Но произнесено ли уже последнее слово благодарности в этой книге откровения, на этих последних страницах?