Шрифт:
Голова раскалывалась, язык прилип к нёбу и хоть до сидящих у костра было метров пять, Снегирь никак не мог понять их речь. Они о чём-то громко спорили, но слова летели мимо сознания, не хотели концентрироваться. Неизвестный был небольшого роста, во время спора он то и дело привставал и бросал в костёр сучья и ветки, он был не русский. Снегирь понял это по широкому лицу, приплюснутому носу и узким разрезам глаз. Сбоку подошёл олень, встал рядом со Снегирём, его ноздри заиграли мелкой дрожью, глаза светились. Спорившие у костра, смолкли. Олень был домашний, со спиленными рогами и ошейником, он наклонил голову к Снегирю и его огромный язык, влажный и теплый, лизнул лицо. Снегирь от неожиданности вздрогнул, олень испуганно отскочил и фыркнул. Неизвестный захохотал диким грудным голосом, схватил бубен, усыпанный мелкими колокольчиками, ударил в него и пустился в пляску вокруг костра. "Наверное, это ад,- мелькнула у Снегиря мысль.- Или…",- в голове смешалось. Подошёл Сашка, посмотрел на него, закатал рукав и сделал очередной укол. Снегирь что-то пытался спросить, но звука не последовало и даже губы не шевельнулись. Сашка потрогал лоб и отошёл к костру. Секунду спустя память оставила Снегиря, и он погрузился в темноту. Что было дальше, он узнал много дней спустя от женщины, к которой его притащили темной ночью Сашка и незнакомец, оказавшийся случаем по близости и действительно, Снегиря не обмануло сознание, шаманом, по совместительству, правда, а в жизни оленеводом и охотником. Его прадед был шаманом, его дед был шаманом, его отец был шаманом и многие родственники тоже были шаманы. Он унаследовал от них все тайные шаманские штучки, но советской власти не нужны были шаманы, а были нужны коммунисты и он стал коммунистом, как того требовала власть. Она рухнула и уже не было государства, но старик продолжал исправно платить взносы два раза в год. Партийный шаман, так его называли в округе, он не обижался, старый и мудрый абориген, добрый и порядочный человек, о честности которого ходили легенды. Зотов Иван Иванович, так был крещен при рождении православным именем якутский мальчик, а во второй, своей национальной части он носил имя Натгыыр.
Вода неслась поверх льда потоком. Чтобы добраться до посёлка, надо было пересечь этот разлив реки. Они сладили носилки, положили на них Снегиря. Распрягли оленей и отпустили их, покрикивая, чтобы те разбежались пастись по окрестностям. Нарты отволокли подальше от реки в лес. Носилки со Снегирём водрузили себе на плечи, вооружились шестами, руки были свободны и вступили в бушующий поток. Вода обжигала тела, захлестывала по грудь, пыталась сбить их с ног. Они добрались до противоположного берега еле живыми. Выбравшись из воды, Сашка взвалил Снегиря на плечи и метнулся в горку. Старик уже не мог двигаться. Сашка преодолел подъём быстро и направился к ближайшему дому, где постучал в оконце. Сразу зажегся свет, выглянула седая растрепанная голова и тут же исчезла. Мгновение спустя, на пороге появилась женщина и помогла Сашке втащить Снегиря в дом.
– Петровна, принимай. Плохо ему, весь горит,- Сашка черпнул из бочки ковшом воду и стал жадно глотать. С него на пол струилась грязь.- В больницу я позвонил, доктора предупредил. Он с минуту на минуту подойдёт.
– Ты свого покличь, горячка у парня,- прощупав лоб, ответила Петровна.
– Наши пока отсутствуют. Кто ныне топил баню?
– Сосед топил. Пархом. Иди к нему,- стаскивая со Снегиря одежду, наказала Петровна.
– Хорошо. Сама справишься?
– Да беги ты уж! Реку, что ль, переходил? Сам о себе побеспокойся, а то околеешь.
– Да, с той стороны,- бросил Сашка и выскочил из дома.
Быстро слетел к реке, подхватил Зотова. Тот колотил зубами вовсю. Во дворе дома Пархома бегал пёс на цепи. Заметив силуэты он кинулся было, оскалив пасть, на Сашку, но взвизгнув по щенячьи исчез в своей будке. Ввалившись в баню, Сашка усадил Зотова на лавку, вкрутил лампочку. В раздевалке было тепло.
– Сейчас, Иванович, пару быстро нагоним, не помрем,- подбодрил старика Сашка
– Ницивото,- сжав зубы, чтоб не стукали, ответил Зотов.- Шипко токо не надо. Я шипко не люблю. Сопсем баня не увасаю,- он перестал говорить, дал зубам волю, чуть выждал и, собравшись с силами, добавил:- Однака, шипка помогат,- и опять смолк.
Сашка быстро снял с него одежду и втащил в парную. Жар ещё был. Потом он выскочил из бани и подкинул дрова в топку на ещё тлеющие угли, после чего возвратился и стал раздеваться сам. В двери вошёл Пархом с берданкой на перевес.
– Ты кто?- обратился он к Сашке.
– Маркиз,- стуча зубами, ответил Сашка.
– А кто второй?- увидев одежду и сапоги, спросил Пархом.
– Пархом Макарович, второй – Надгыыр, а я Карпинский.
– Так это! Карпинских много,- усаживаясь напротив, но, не выпуская берданки из рук, настаивал Пархом, не смотря на то, что Сашка назвал его по имени отчеству. В парной послышался шум, отворилась дверь и Зотов крикнул во всю глотку:
– Иди спи-то усе. Иль тебе баню салко?
– И впрямь Зотов!- Пархом узнал Надгыыра.
– Ну, кто к тебе в баню ночью есё мог прити? Шипко больсой гость. Сёл бы чаю согрел,- сказал Надгыыр и захлопнул двери парной.
– Председателя поссовета я родной брат, младший,- произнёс Сашка, сдерживая последним усилием стучащую челюсть.- Ты, Пархом Макарович, не сочти за труд, смотайся к Петровне. Мы из-за реки человека притащили, совсем больной, боюсь до утра не дотянет. Сходи. Там врач должен притопать. Помоги, чем надо. Может в больницу надо будет за чем-то сбегать.
– Так сразу бы и сказал, а я всё думаю, что там у соседки свет в окне горит. Стало быть, ты, Александр. Уже бегу,- Пархом метнулся к дверям. А Сашка бросился в парную, подвывая и скрипя зубами. Сидели в парной минут двадцать. Затопленная печь на глазах нагревала комелёк, и кое-где камни уже стали краснеть. Старик Зотов стал постанывать от наступающей жары и, не стерпев, выскочил в мойку. Сашка следом. Чуть оклемавшись, опять полезли в парную. Сашка с ковшиком воды, а Зотов с двумя облезлыми вениками, что остались от хозяев. В парной Зотов сразу лёг на полок, кинув веники рядом и зажал руками уши. Сашка плеснул на комелёк, зашипело и мгновенно в него ударила горячая злая волна. Он заверещал сквозь стиснутые зубы от нестерпимой боли, старик Зотов хотел было выскочить, но его как будто пригвоздило к доскам. Преодолевая боль, двигаться было невозможно, казалось с тебя живого снимают кожу, Сашка медленно, как в пантомиме, взял веники и, собрав остаток сил, озверев от жгучей боли шарахнул по голому телу Зотова, спине, заднице, ногам. Двух десятков ударов хватило, чтобы старик исчез из парной. Не останавливаясь, Сашка стал хлестать себя по бокам, спине, ногам, издавая такие звуки, что в ответ стал поскуливать в будке во дворе пёс Пархома, дрожа от страха. Но и Сашка долго не смог выдержать и выскочил в мойку. Зотов сидел на скамеечке возле двухсотлитровой бочки с водой и плескал себе в лицо. Сашка зачерпнул воду из бочки, она была тёплой и окатил Зотова, потом себя. Постоял мгновение и, схватив старика, потащил его в парную. После третьего захода перестали у обоих стучать зубы.
– Как ты, Иванович?
– Помру от жары, однако,- пожаловался Зотов.
– Холод есть внутри?
– Нета сопсем.
– А дрожи?
– Усёл, сопсем усёл,- отвечал Зотов, сквозь стон, Сашка продолжал его хлестать вениками.
– Тогда всё, но будем ещё ходить без веников.
– Хоросо, хоросо,- выскакивая из парной, ответил Зотов.
Дальше просто сидели в парной и грелись. Трясучка внутри улеглась, холод удалось выбить. Постепенно пришли в себя и выбрались в раздевалку. На лавке сидел сын Пархома, держа на руках свёрток.