— Раньше вы этого не говорили, — сказала доктор, — хотя никто из «других» не появлялся уже довольно давно.

— Не говорила, потому что раньше не была в этом уверена.

— Можно выяснить, все ли воспоминания других «я» стали вашими, — предложила доктор. — Давайте попробуем.

В течение нескольких последующих сеансов гипноза доктор Уилбур сравнивала воспоминания Сивиллы и тех «я», которых все еще можно было идентифицировать.

Ни у одного из этих «я» не нашлось ни единого воспоминания, которое не принадлежало бы одновременно и Сивилле.

Более того, совершенно изменилось отношение Сивиллы к другим «я»: от первичного отрицания — через враждебность — к принятию и даже любви. Научившись любить эти части себя, она в результате превратила презрение к себе в любовь к себе. Это превращение стало еще одним важным шагом на пути к интеграции и восстановлению.

Через три недели после кризиса 7 июня доктор Уилбур загипнотизировала Сивиллу и вызвала Вики Антуанетту.

— Как дела, Вики? — спросила доктор. — Как идет прогресс у вас в глубинах?

— Вы знаете, что теперь я являюсь частью Сивиллы, — ответила Вики. — Она всегда хотела быть похожей на меня. Теперь мы стали единым целым. Раньше я говорила: «То-то или то-то случилось еще до меня». Теперь я говорю: «Это случилось уже после меня». Понимаете, я больше не свободна.

Это был последний раз, когда доктор Корнелия Б. Уилбур беседовала с Викторией Антуанеттой Шарло.

Второго сентября 1965 года доктор Уилбур записала в дневнике анализа случая Дорсетт: «Все личности слились в одну».

Тридцатого сентября в старом кирпичном доме занимались переездом. Мебель и картины Сивиллы отправлялись в Пенсильванию, где она получила работу в области трудотерапии; сама она переезжала в квартиру Флоры, чтобы прожить там две последние недели в Нью-Йорке.

В квартиру Флоры вошла новая Сивилла, новая не только для Флоры, но и для самой себя. Она не была той, которую называли бодрствующей Сивиллой, не была и кем-либо из пятнадцати остальных «я». Она была всеми ими сразу. Подобно Миранде из «Бури», она стояла на пороге открытия, чуть ли не буквально восклицая:

Этот мир казался ей новым, потому что она сама стала новой; казался реальным, потому что впервые за всю свою взрослую жизнь она являлась цельной реальной личностью. Молча сняв пальто и разместив сумки, Сивилла опустилась в кресло и наконец заговорила:

— Я была здесь раньше — и в то же время не была.

— Которая «я»? — спросила Флора.

— «Я», которая умеет чувствовать, — ответила Сивилла. — Теперь у меня новые, реальные ощущения. Они совсем не те, что раньше.

Слова «совсем не те, что раньше» стали ключом к пониманию того, что, хотя теперь у Сивиллы были чувства, которые в течение тридцати девяти лет были спрятаны «другими», ее точка зрения все еще принадлежала бодрствующему «я».

Флора приготовила легкую закуску, и пока они ели, беседа вращалась вокруг каких-то незначительных тем. Затем, без всякой связи с последней произнесенной фразой, Сивилла заметила:

— Воспоминания делают личность эмоционально зрелой.

Несмотря на общий характер этой фразы, Флоре было ясно, что Сивилла имеет в виду себя, желая сказать: «Теперь, когда „другие“ вернули мне свои воспоминания, я получила возможность стать эмоционально зрелой; став цельной, я стала зрелой».

Хотя новая Сивилла производила впечатление более зрелого человека, внешне она, как это ни парадоксально, выглядела моложе своих сорока двух лет. Впечатление это еще больше усилилось, когда она заметила:

— Я открываю для себя вещи, которые все остальные в моем возрасте давным-давно знают.

На следующее утро за завтраком Сивилла сказала:

— Я надеялась, что наступит время, когда я буду знать обо всем, что со мной происходило. — И добавила с подкупающей искренностью: — Теперь я могу отчитаться за каждую свою минуту. Когда я просыпаюсь, то помню, что делала вчера, и могу строить планы на сегодняшний день. — Она взглянула на Флору и ее мать и пылко восклик нула: — Вы представляете, что такое иметь перед собой целый день, день, который ты можешь назвать полностью своим?