Редакция располагалась на оживлённой подольской улице, и с парковкой тут всегда возникали сложности. Открыв заднюю дверцу старенькой «Волги», он надел на собаку строгий ошейник, пристегнул его карабином к поводку, сплетённому косичкой из толстой сыромятной кожи, и лишь затем пригласил её выйти. Она грациозно выпрыгнула на тротуар. Прохожие подняли головы, кто-то сделал шаг назад, кто-то притормозил. Зрелище, действительно, впечатляло: громадный чёрный пёс без намордника смотрит на тебя подозрительным взглядом.

По реакции окружения Александр отметил изменения в своём статусе: отныне он был не просто компонентом толпы – он был человеком с большой, красивой и грозной собакой.

Навстречу двигалось двое чёрных парней. Барбара с рычанием рванулась к ним, и Александру потребовалось серьёзное усилие, чтобы удержать собаку. Кто знает, не впейся ошейник своими острыми шипами в горло пса, чем бы всё это закончилось? Чернокожие ребята влипли в стену, их лица заметно побелели. Александр принёс свои извинения, но негры их уже не слышали – они улепётывали от собаки-расиста.

Со временем Александр утвердился во мнении, что в его собаке среди множества унаследованных и приобретённых навыков живёт инстинкт полицейского. По её разумению, всё вокруг должно было пребывать в определённом порядке: детям полагалось ходить по земле, а не лазить по деревьям и горкам и уж тем более, не прыгать в канавы; людям – ходить, а не бегать и, конечно же, пить воду, а не водку; ну а наркоманам вообще не следовало появляться на улице.

Обо всём этом он узнал со временем, а пока, поднимаясь по широкой лестнице, примечал, как его коллеги прижимались к стенам, ускоряли шаг и захлопывали двери, другие же, напротив, их приоткрывали, но не спешили выходить в коридор. Почему-то женщины боялись меньше мужчин и, не скрывая своего восхищения красотой собаки, норовили её погладить.

Александр зашёл в свой кабинет, который делил с двумя коллегами. Барбара познакомилась с ними, обнюхала углы и закоулки и с большими трудами забилась под стол, едва не перевернув его, в виду недостатка пространства, долго там устраивалась и, наконец, с ворчанием умостилась, навалившись хозяину на ноги. Но стоило отвориться двери, как она чёрной молнией вылетела из своего укрытия. Сунувшийся было в кабинет Анатолий, будучи от природы человеком грузным и посему медлительным, против всех ожиданий молниеносно выскочил в коридор, захлопнув двери с невероятной скоростью. Всё случилось столь быстро, что никто не успел толком зафиксировать в памяти, что же произошло на самом деле.

Немного погодя, восстанавливая ход событий и сравнивая реакцию человека и собаки, кто-то утверждал, что Барбара, как разъярённый конь, встала на дыбы; кто-то настаивал на том, что она цапнула медную ручку; кто-то подметил, что от прыжка собаки дверные засовы заскрипели, а сами двери затрещали, но все сошлись на том, что догиня взяла кабинет под охрану, и что отныне на его дверях не стоит вешать табличку «Без стука не входить!», а на столах можно спокойно оставлять пачки денег. Общее мнение было таково: Барбара ничем не уступит собаке Баскервилей, и посему с такой собакой можно заходить в два часа ночи в любую подольскую подворотню.

Знаток киевской старины Анатолий никак не мог прийти в себя даже с помощью корвалола и требовал от Александра компенсации в виде дагестанского коньяка.

Александр поглаживал собаку и думал: с тех пор как они познакомились, не минуло и суток, а она уже взяла под защиту и его самого и его имущество. В чём причина её рвения? Что сработало? Развитый за тысячелетнюю историю существования этой породы инстинкт охранника или стремление показать новому хозяину свои достоинства? Что же ты, собака, делаешь? Зарабатываешь косточку или боишься, чтобы тебя не бросили?

Кабинет у них был не начальственный, но всё же особый. Ещё бы, обитавшая в нём троица обозревателей редакционным людом почиталась за «мозговой трест». Отношения внутри этой троицы не то чтобы были натянутыми или там неискренними, отнюдь нет, они просто не были ни близкими, ни доверительными. Соперничество? Зависть? Ревность? Да, всё это присутствовало, но не в смертельных дозах. Ну не сложилось братства, и всё тут.

Политический обозреватель Владимир был хорош собой: высок, худощав, франтоват. Его узкое удлинённое лицо слегка портили излишне крупноватые и чуть больше нужного выгнутые передние зубы, отчего в его облике иногда возникало нечто лошадиное. Зная об этом, он редко улыбался. И вообще был строг. Носил исключительно белые рубашки и однотонные галстуки. За волосами следил особенно тщательно, не позволял себе, как остальная журналистская братия, зарастать, аккуратно и без глупостей выкладывал причёску на бок, а старомодный пробор его парикмахер прочерчивал острой бритвой.