________________

Дипломат уселся за руль и, выбрав момент, плавно вписался в поток автомобилей. До часа пик выбраться из Западного Берлина не успели. Впрочем, до внутриберлинского перехода „Ц“ или КПП „Чарли“ было уже недалеко.. По классификации НАТО латинское „С“ обозначается как Charly – Чарли, так что, получалось „чек-пойнт Чарли“, или „проверочный пункт Ц“. Расположен он на пересечении Цимерштрасэ с Фридрихштрасэ. До 14 августа 1961 года никакого пограничного контроля между Западным Берлином и Восточным не существовало. Этим с успехом воспользовались бывшие „союзники“ СССР: не считаясь ни с какими затратами они создали здесь искусственный оазис „экономического процветания“ – как говорится, война требует жертв („холодная“ или нет – неважно). Уровень жизни в Западном Берлине был умышленно поднят на такую высоту, что гражданам ГДР ничего подобного и не снилось: ГДР-то исходила из своих собственных ресурсов. И в то время, когда восточная зона Берлина фактически была передана Советским Союзом ГДР, Запад в очередной раз попрал Потсдамские соглашения и продолжал оккупацию западной части города. Предлоги использовались разные. Так в 1959 году уже было условлено, что состоится международная конференция о прекращении оккупационного управления Западным Берлином, но… 1 мая 1960 года над Северным Уралом был сбит американский самолёт-шпион, а его лётчик Пауэрс попал под арест, и… конференция так и не состоялась. Впрочем, ведь и с Германией СССР так и не удалось заключить мирного договора (союзнички не позволили!). А с Австрией подобный договор всё же подписали десяток лет спустя после войны, в 1955-м. В общем, формально, с точки зрения международного права, всё ограничилось военной капитуляцией в ночь на 9 мая 1945-го, а мир… а мир так и не наступил… 

Обо всём этом Фёдоров размышлял, лёжа в своём тайнике. Советник, говоря в специальный микрофон, предупредил его, что они уже на Нидэркирхнерштрасэ и выезжают на Цимерштрасэ, которая сплошь забита автотранспортом – придётся ждать. Спасибо ещё, что сегодня не выходные! Между тем, пребывание в скрюченной позе уже давало о себе знать. Фёдоров включил свет и попытался лечь на спину. Не без труда, но это ему удалось. И всё равно – было неудобно. Хорошо, что машина дипломатическая и пользуется правом внеочередного проезда и без таможенного контроля.

На границе американцы бегло заглянули в салон Мерседеса – там был один советник. И тут американец, в нарушение правил, потребовал дипломата открыть багажник. Не споря с ним. Но изобразив на лице холодную ярость, советник вышел из машины и демонстративно широко поднял не запертую на замок крышку багажника. Американец увидел коробки и пакеты с этикетками „KDW“ и довольно усмехнулся: как же – западная приманка сработала даже на дипломате из „Восточной Зоны“ (ну, не хотелось американским воякам, никак не хотелось признавать суверенную ГДР!).

– Ладно! Проезжай! – грубовато приказал американец дипломату.

Машина медленно пробралась до узкого, едва на ширину одного грузовика, проезда в Восточный Берлин. Пограничник, молодой парнишка, глянул в опущенное со стороны водителя стекло и, приветливо улыбнувшись, сказал:

– С возвращением домой, товарищ дипломат!

– Спасибо, Гюнтер! – столь же приветливо, с неприкрытым облегчением ответил советник. Без какого-либо контроля Мерседес въехал на территорию ГДР.

________________

Движение в Восточном Берлине оказалось куда менее оживлённым, чем в Западном, и советник без затруднений нашёл довольно укромное место для стоянки. Впрочем, особой укромности и не требовалось – стёкла салона сделали тонированными. Дипломат поднял их доверху сразу же после границы. Выбравшись из тайника, Фёдоров пару минут не мог разогнуться.

– Что, радикулит? – заботливо спросил советник.

– Нет. Просто… просто всё затекло, – ответил Фёдоров.

Потом он уселся впереди, рядом с советником, сорвал парик, отклеил усы и с остервенением протёр лицо влажной, пропитанной одеколоном, салфеткой. Достав из портфеля, переданного ему резидентом, паспорт, Фёдоров раскрыл его: Петер Хопфауф, гражданин СССР, место рождения – Акмолинск Казахской ССР, фотография похожа. В общем – всё в порядке. Оставался последний этап – три четверти сотни километров до границы ПНР и транзит через Польшу.

– Ну, как – до вокзала подбросите? – спросил Фёдоров у советника.

– Конечно! И в поезд вас посажу! Это входит в мои обязанности… дорогой „родственник“! – ответил советник, – Кстати, меня зовут Фридрих, это моё настоящее имя.

– Тогда – вперёд, мой дорогой Фридрих!

Во время обратного пути Фёдоров – Хопфауф ни на минуту не расставался с портфелем, а на ночь положил его себе под голову, повозившись перед этим с подушкой: она якобы показалась недостаточно пышной. Впрочем, попутчик у Фёдорова до самой Варшавы был всего один, а там подсела ещё пара пассажиров – каких-то инженеров, командированных на Урал. Дорога прошла спокойно. Ни первый попутчик (гражданин ГДР), ни поляки не проявляли по отношению к Фёдорову никакой подозрительной активности. Впрочем, возвращаясь из вагона-ресторана, Фёдоров случайно услышал, что поляки всё-таки поинтересовались у его первого попутчика, а кто же это с ними едет, такой неразговорчивый. Тот ответил:

– Не знаю! Знаю только, что советский и что его усаживал в поезд наш дипломат – видел, как он его высаживал на вокзале из роскошного дипломатического мерседеса…

– Ааа… Дипломат… Ну, тогда шутить с ним, пожалуй, не стоит, – сказал один из поляков.

Но до Москвы Фёдоров-Хопфауф с этими попутчиками не доехал. В Бресте в вагон вместе с пограничниками вошёл человек, которого Фёдоров отлично знал в лицо. Поздоровавшись, тот предложил Фёдорову выйти из купе. И там, в коридоре, пока пограничники проверяли документы у его попутчиков, дал Фёдорову записку. Руку Шебуршина Фёдоров узнал сразу. В записке говорилось, что его личный помощник командирован в Брест специально для того, чтобы встретить Фёдорова и вылететь с ним немедленно в Москву с военного аэродрома.