Я не переживал. Хорошая девчонка, ничего не скажешь, но еще не моя русалка.

Как-то с Аганиппами у меня поначалу не клеилось. Они задумчивые, и я задумчивый, может, поэтому?

Однажды теплой ленинградской осенью целый вечер провел с черноволосой ундиной. Очаровательная девушка, фонтан женственности, брызги шампанского. Гуляли вдоль каналов, говорили о кино и театральных премьерах. Расстались как лучшие друзья. Целовались напоследок. По-настоящему целовались. Но она телефон не оставила и встретиться еще раз отказалась. Категорически отказалась. «Ни к чему все это» – так и сказала.

Потом, прохладным октябрьским днем, тоже в Ленинграде, – с другой Аганиппой – все было наоборот. Тоже долго гуляли. Но не обнимались, не целовались. Очень грустная была девушка, молчаливая и задумчивая. Проводил ее до дому. Она согласилась, чтобы я зашел. Попили чай. «Поздно уже, – сказала она. – Давай стелиться, спать пора». Очень похоже на то, что было на юге с аккордеонисткой. Почему она сказала это так буднично, без тени волнения? Мы даже руками не касались друг друга. И опять я струсил. Только в этот раз – на самом деле. Покинул поле боя. Позорно бежал. И больше к ее дому не подходил. Не пытался еще раз встретиться. Даже и не думал. Стыдно было. Я сам себя не узнавал, никак не мог разобраться, почему так получается? Нет, видно, не пришло еще время для появления ундины в моей жизни.

Мечты, разбитые вдребезги, разведенные мосты наших встреч и утрат!

Решил больше не предаваться пустым мечтам о необыкновенных, мистических Аганиппах. Но, независимо от моего желания, русалки еще продолжали жить во мне, и даже боковым зрением я с неизменной точностью фиксировал их появление на моем горизонте.

Почему-то большинство моих самых интересных встреч происходило осенью.

Звонит мне хороший московский знакомый Юрий и сообщает: «Я в Питере. Остановился в гостинице Москва. Подъезжай, поболтаем». И вот мы сидим в лобби-баре. Юрий – респектабельный, элегантно одетый, усы и бородка аккуратно подстрижены. Группа женщин сомнительной профессии с интересом поглядывает на двоих ухоженных мужчин.

К нам подсаживается симпатичная, улыбчивая особа. Высокая, худощавая, бедовая. Похожа на ундину – жаль, что путана. «Угостите девушку, ребята». Наливаем ей белого вина. Подсаживается вторая барышня. Ее тоже угощаем. Несколько ничего не значащих фраз. Первая говорит: «Могу вас обоих обслужить. Если хотите – обслужим вдвоем». – «Вы, девушки, не по адресу». – «Гомики, что ли? Или денег жалко?» Решили отшутиться. «Мы – ваши сестрички», – говорим. «Как это? Не поняла». – «Мы тоже на работе. Ждем богатых клиенток». Вздох разочарования. Сконфуженные ночные бабочки возвращаются к подругам. Путаны шепчутся, поглядывают на нас. Объясняют друг другу: «Сестрички!» Смеются. Наверное, поверили. А мне понравилась высокая путана, подошедшая первой. Длинное пальто, очень короткая кожаная юбка, черные колготки. Не размалевана. Держалась с нами просто, буднично, доброжелательно. Обычная молодая женщина, знающая себе цену. Может, не такая уж и молодая. На увядающем, густо напудренном лице выделялись большие черные глаза с неожиданным для подобного персонажа, каким-то очень уж человеческим, затаенно-ласковым выражением.

Через пару месяцев я встретил ее в холле Прибалтийской. В черном длинном мужском пальто, незастегнутые полы которого открывали аккуратные шорты и длинные мускулистые ноги. Непонятно, почему она мне тогда понравилась? На этот раз я пригляделся – лицо так себе, брекеты на зубах. Посмотреть не на что. Теперь, в ярко освещенном лобби, было видно: ей хорошо за сорок, может, даже за пятьдесят. Но что-то в ней все-таки было. Не знаю что… Ленивый голос, царская осанка. Будто она выше всего того, чем занимается. Да, вот еще – потрясающая улыбка, которая буквально меняла ее. В порывистых движениях сохранился еще, по инерции юных лет, какой-то неповторимый образ полета. И я подумал о том, что много лет назад эта женщина была чудо как хороша.

Она узнала меня, подошла и, казалось, была приятно удивлена неожиданной встречей. «А, это ты! Привет, сестричка, не угостишь кофе?» – «Привет, что здесь делаешь?» – «Итальянцев жду. Я по итальянцам специализируюсь». «Специализируюсь» – слово явно не из лексикона скромной труженицы на ниве сексуальных услуг. Агент органов, что ли? «Трудная у тебя работа?» – «Совсем не трудная. Снимаешь клиента. Берешь деньги, – ответила она будничным голосом и как бы между прочим. – Презерватив – и вперед! В чем проблема?» «Грубо, грубо, что-то непохоже это на тебя, подруга», – подумал я тогда. «Брекеты не мешают?» – «Мы не целуемся с клиентами. А вот тебя я бы с удовольствием поцеловала». – «Спасибо, как-нибудь в другой раз», – сказал я безответственно, не ведая, что этих «следующих раз» у нас еще будет предостаточно.

Получилось так, что в конце восьмидесятых в Прибалтийской время от времени организовывались междугородние совещания по той инженерной дисциплине, которой я тогда занимался, и мы часто сталкивались с моей неожиданной приятельницей. И всегда задерживались в лобби, чтобы поболтать. Не знаю почему, но она была откровенна со мной, и я старался отвечать ей тем же.

Она говорила на таком прекрасном русском языке, какой редко услышишь даже в моей рафинированной инженерно-интеллигентской среде. Я неизменно угощал ее кофе или горячим шоколадом с сэндвичем, иногда – бокалом шампанского. Она ела сэндвич, отрывая длинными, удивительно белыми и чистыми пальцами маленькие кусочки, и старалась положить их в рот, не касаясь помады на губах. Если у нее был неудачный день, я давал ей деньги на такси. Вначале она пыталась со мной рассчитаться – натурой, конечно, – но я неизменно отказывался, и со временем она оставила эти попытки.

Ее звали Ева Яблонская. «Случайно не родственница членкора Яблонского?» – «Кто знает, кто знает, милый». Она была из Костромы. «Если бы ты видел, какой это красивый город. До сих пор люблю Кострому». Мать – учитель математики, отец – истории. Отец ушел к молодой, оставив жену с тремя дочерьми. Но детей любил, особенно младшую Еву – помогал, часто виделся с ней, сумел привить любовь к истории и хорошей литературе. После школы Ева уехала в Ленинград, училась на филфаке.

– Какой язык был основным?