Когда Кликун уже был рядом, из хаты вышла женщина, то ли молодая и то ли старая, наклонив голову в бок, стала смотреть на приближающегося гостя. Кликун спросил холодного кваса и скрылся вслед за хозяйкой в нутре кособокого дома. Золотистый квас тёк по устам, а глаза гостя елозили по хозяйке.

— Сердешная, тебе лет-зим сколько? — брякнул Кликун сквозь квасной кувшин.

— А по-разному. — Не дивясь вопросу, ответила хозяйка, и сняла с себя всю одежду. — Вот, видишь, одна грудь как у девки юной, а вторая что у старухи столетней, скажи теперь, сколько годов мне.

Кликун отложил кувшин и припал, промокшими в квасе, губами сначала к одной груди женщины, потом к другой. Из молодой груди в рот Кликуну брызнули слёзы незамужних перезрелых девок, а из старой слёзы овдовелых старух.

— Ну, а муж есть у тебя?

— Есть, идем, покажу.

Они вышли во двор, и хозяйка повела Кликуна к колодцу, сбросила в тёмный зёв бадью и неспешно стала выпрастовывать её наверх. Когда деревянная бадья стояла перед ним, в светлом лоснящемся на солнце кругу воды Кликун увидел чьё-то лицо, корчащее ему мерзкую рожу.

— Вот он, ненаглядный мой, — выцедила промеж зубов женщина, горько, с надрывом, плюнула в бадью, и одним махом выплеснула воду на землю. — Все зубы скалит, охальник. Я ему устрою. — Потом хозяйка перевела взгляд на Кликуна, и тому показалось, что на глазах её пророс колючий тёрн, такими острыми они были. — А тебе вообще что? Зачем выспрашиваешь?

Кликун ничего не ответил, а пошёл на стоящий неподалеку сеновал и стал спать, до ночи.

Звёзды щекотали Кликуну ноздри, нежно дышали в уши. Он открыл глаза и улыбнулся среброоким красавицам, затем выгнулся, затрепетал телом и ртом пустил в небо гулкий клич «Ух, ух, ух…». Зори задребезжали в ответ холодным светом. Кликун поймал один лучик и намотал себе на палец. Получилось светящееся кольцо.

Дверь в доме, где жила женщина, была не заперта, Кликун вошёл, хозяйка лежала голая на печи и смотрела на него. Он потеребил её за груди и хотел лезть на печь, но женщина отогнала его, коротко бросив сквозь тьму:

— Мужа жду, ложись на полу.

Как раз в это время дверь скрипнула и на пороге хаты возникла тёмная фигура, Кликун посветил ей в лицо блестящим кольцом и узнал давешнюю рожу из бадьи. Муж-из-колодца полез на печь, а Кликун, принеся со двора охапку соломы, прилёг на пол. Во тьме он спросил:

— Есть ли житьё?

— Нету житья нам, — хрипнул поперёк горла муж-из-колодца.

— У других, есть житьё?

— Где там.

— А где житьё ваше?

— У Мироеда в брюхе.

— А где тот Мироед?

— В деревне, баб лапает, горючку хлыщет, мужикам в рожи харкает, к амбарам замки прилаживает, псов своих злющих-холёных мясом кормит.

— Извести бы.

— Спи лучше. Думаешь, до тебя охотников не было. Куда там, были… тока ни одного не осталось.

Кликун промолчал, сделав вид, что спит. А потом, и вправду заснул, ему снился вкус слёз, высосанных давеча из груди женщины, во сне всё путалось, и ему казалось, что из молодой груди точатся слёзы овдовелых бобылих, а из старой — слёзы незамужних старух. Потом и вовсе привиделось, будто это его собственные слёзы, только выплаканные не из глаз, а, наоборот, затёкшие в глаза с щёк и неведомо как попавшие в чужие груди.

Мироед хохотнул утробой, рыгнул лицом и тупым пальцем выбил глаз облупленному мужичонке. Глаз потёк по мужичонкиной щеке, скатился на грудь, пачкаясь о не стираную рубаху, перетёк на живот, а оттуда устремился уже на землю. Склизко шмякнувшись, глаз перевернулся и уставился на прежнего своего владельца. Мироед хлопнул по нему дебелым сапогом и раскатал в пыли, обратив в мокрое пятно.

Мужичонка плешиво улыбнулся, проблеяв:

— Гневаться не вели, радетель.

— Видишь меня!? — загремел Мироед в мужичонкины уши.

— Вижу, радетель. Лучше прежнего.

— И то! Вторую зеньку я тебе оставлю, пожалуй. Чтоб меня видеть мог. Во. А то вовсе боягузить перестанешь, от рук отобьешься, стервец. — Мироед выкрутил губы в улыбку, давая понять что сменил гнев на милость. — А теперь иди, и не бедокурь.

Отпустив мужичонку, Мироед побрёл к своему дому, расписным теремом, торчащим над остальными деревенскими развалюхами, и только тут заметил, что палец его замаран в ошмётках мужичонкиного глаза. Он сунул палец в рот и со смаком обсосал.

Время в деревне Мироеда шло через пень-колоду, то замирало, то неслось, словно вприпрыжку. Дни, месяцы, годы будто играли в чехарду, меняясь местами не по правилам. Вот и вчера в деревне была ещё суббота, а сегодня вместо выходного дня наступила среда. И люд деревенский, скрипя и охая, пошёл на поля. Только Мироед рад был, и немудрено, — все, что выпестуется на полях тех, да руками потресканными-задублёнными собрано будет, у мироеда в амбарах осядет.

Люб был Мироед до добра, очень люб. Когда видел, как урожаи крестьянские в его закрома текут, запускал пальцы кочевряжестые в бородёнку хлипенькую и вытягивал тоненьким, от нахлынувших чувств, голосочком: