Я все собиралась познакомить Олесю с Лешей, но ни разу не складывалось. То муж в командировке, то Олеся пропадет на несколько дней, то Пашка заболеет – он в ту осень, словно чувствуя мою сумятицу и напряженность, болел чаще обычного. Попутно я потихоньку начала узнавать по инстанциям на предмет «как оно все и какие бумажки где собирать». Ну, про это я тебе рассказывать не стану, таких историй – на любом форуме усыновителей девяносто пять из сотни. По уму-то надо было наоборот, сперва официальное согласие мужа получить, а потом уж… но это ведь по уму, а когда он у меня был, скажи? Я получила список справок и бумажек, которые нужно собрать и принести, и наконец пошла в тот интернат, где, как я поняла, жила Леся. Главное, чтобы ребенок был внесен в базу данных как сирота или отказник, объяснили мне, потому что если родители живы, не лишены прав и теоретически имеют возможность когда-нибудь забрать дочку, нам ничего не светит.

И тут в бумажно-бюрократическом колесе застрял маленький камешек. Директриса школы-интерната, худая, еще молодая, но уже замученная дама, приняла меня вежливо, хотя недовольство так и проглядывало сквозь плотный слой штукатурки на ее увядающем лице. Но когда я назвала имя и фамилию девочки, удивилась неподдельно:

– Вы ничего не путаете? У нас нет такой девочки.

Тут уже удивилась я.

– Да как же нет? Олеся Кириенко, одиннадцать лет, она живет у вас… да я ее регулярно в соседнем дворе вижу.

– У нас есть Олеся, - проговорила дама, водя мышкой по экрану, - но не Кириенко, а Кириленко.

– Ну, может, и так, какая, собственно, разница…

– … но лет ей не одиннадцать, а четыре, она только недавно поступила к нам из Дома ребенка номер два. Вы не ее имеете в виду?

… Вот и кто из нас кого за нос водит?

Мы с чиновницей из отдела опеки всю базу сирот области просмотрели: нет девочки такого возраста с такими именем и фамилией. Ну нет – хоть тресни!

Первая мысль у меня была простая, конечно: Олеся – беспризорница, мало ли их сейчас по стране шатается, про интернат приврала… но если это так, то как же я на нее документы оформлять стану?!

Мы встретились с Олесей через неделю в том же сквере. Уже темнело, собиралась гроза, и Олеся куталась в какую-то невыразимого цвета и фасона куртку. И молчала.

– Послушай, - сказала я ей как можно мягче, - я не собираюсь тебя ругать или еще что, но ты скажи мне правду. Ты кто? Ты правда живешь в этом интернате или все придумала? Откуда ты вообще?

– Ты откажешься от меня, если узнаешь, - едва слышно проговорила девочка, не поднимая головы. – Я не могу сказать.

Я вздохнула.

– Пойми, - попыталась призвать к разуму, хотя кого тут было призывать – испуганного ребенка? – Я не смогу оформить на тебя даже опекунство, если тебя по документам – нет. Понимаешь? Мы все должны сделать официально, иначе проблем потом не оберешься: и нас могут обвинить в похищении ребенка, и тебя в любой момент могут забрать. А вдруг ты сбежала и тебя где-то родители через милицию ищут?

Она помотала головой. Пряди темных волос полностью закрыли лицо.

– Ну тогда расскажи мне правду.

Олеся молчала.

– Как мы сможем жить вместе, - тихо сказала я, - если ты не доверяешь мне – уже сейчас? Как я смогу тебе доверять, если ты скрываешь от меня все?

– Я не скрываю…

– Тогда что же? Ты боишься? Боишься сказать правду?

– Да. Боюсь. Потому что тогда… тогда ты уйдешь от меня. Я буду не нужна тебе, как раньше не нужна была. И все.

Она сидела на старой скамейке, нелепая в своей куртейке, нескладная, грязными пальцами ковыряла обтянутые замызганными штанами коленки, и вся фигурка ее, ссутуленная, съеженная, казалась на фоне надвигающейся грозы черным росчерком, сплошной дырой отчаяния. Поднявшийся ветер лохматил грязные волосы, и казалось, туча своей дождевой тяжестью давила на ее узкие плечи.

Острая жалость к этой потерянной замарашке стиснула на мгновение мое сердце. Сжала тисками – и растаяла, уступив место жалости новой, жалости к своему, не чужому уже, ребенку.

– Послушай, - сказала я твердо, беря ее за руку. – Как бы ни было, чтобы ни случилось с этой бумажной волокитой – я тебя не оставлю.

Леся подняла голову…

И в первый раз улыбнулась мне.

И на миг проглянуло в этой девочке что-то невообразимо прекрасное, сильное, светлое – как первый солнечный луч после грозы, когда небо еще темное, но в разрыв туч уже выметнулся, как шпага, стремительный и беззаботный свет. Покой, радость бытия, готовность принять эту жизнь любой, какой бы она ни была, обещание счастья просто так и никто не уйдет обиженным, доверие и любовь. Та самая вечная, постоянная любовь, что дается каждому из нас при рождении, но которую так часто утрачиваем мы в погоне за призрачным счастьем. Свет неискаженного мира, ангельский взгляд – вот что было в этой улыбке. И я застыла на миг, пораженная, и закрыла глаза, потому что нельзя было вынести этот свет с чернотой в душе, со страхом и обидой, со всем нашим грузом, что таскаем мы за собой из одного года в другой, как мешок с гнилым мусором.

А когда открыла глаза, поняла, что рядом никого нет. Я лежу на сбившемся одеяле, на полу валяется подушка, на тумбочке возле кровати надрывно пищит будильник. И не было в моей жизни ни Олеси, ни ее кота, ни этого ясного, нездешнего покоя. И от этого мне хотелось заплакать. Но плакать не хотелось – только сохранить где-то в глубине ее улыбку и это свое признание: я тебя не оставлю.

…После обеда попросила приехать мама – у нее неожиданно завис и перестал реагировать ноутбук. А ноутбук для нее – лучший друг, способ и средство общения. Нет, у мамы до сих пор активная жизнь, клуб пенсионеров и куча друзей, но вторая такая же куча – в сети, и жизни без интернета она себе не представляет. Так что ехать нужно было срочно, и пусть весь мир подождет.