— На-ка! — Папа опять подвинулся и протянул книгу Лизель. — Посмотри на эту страницу и скажи, сколько слов здесь ты можешь прочитать.

Она посмотрела — и соврала:

— Примерно половину.

— Прочти мне какое-нибудь. — Но она, конечно, не смогла. Когда Папа велел ей показать все слова, которые она может прочесть и произнести их вслух, таких оказалось только три — три разных немецких предлога. Вообще же на странице было около двух сотен слов.

Дело хуже, чем я думал.

Лизель поймала его на этой мысли — секундной.

Папа подался вперед, встал на ноги и снова вышел из комнаты.

На этот раз, вернувшись, он сказал так:

— Знаешь, я придумал кое-что получше. — Папа держал в руке толстый малярный карандаш и пачку наждачной бумаги. — Начнем с азов. — Лизель не видела причин не согласиться.

В левом углу перевернутого листа наждачной бумаги папа нарисовал квадрат со стороной где-то в пару сантиметров и втиснул туда заглавную «А». В другом углу он поместил «а» строчную. Пока все отлично.

— А, — сказала Лизель.

— Что есть на «а»?

Она улыбнулась:

— Apfel.

Папа записал слово большими буквами и нарисовал под ним кривобокое яблоко. Он был маляр, не художник. Закончив с яблоком, он поднял глаза и сказал.

— Теперь Б!

Они двигались по алфавиту, и глаза у Лизель распахивались все шире. В школе, в подготовительном классе, она занималась тем же, но теперь все было лучше. Лизель — единственная ученица, и вовсе не великанша. И здорово смотреть на Папину руку, которой он пишет слова и медленно чертит простенькие рисунки.

— Ну, давай, Лизель, — сказал Папа, когда у девочки дальше пошли трудности. — Слово на букву С. Это просто. Ты меня разочаровываешь.

Она не могла придумать.

— Ну же! — Папин шепот дразнил ее. — Подумай о Маме!

И тут слово шлепнуло ее по лицу, как оплеуха. Невольная усмешка.

— СВИНЮХА! — выкрикнула Лизель, Папа расхохотался и тут же стих.

— Ш-ш, давай потише! — Но он все равно похохотал, записал слово и дополнил очередным рисунком.

— Папа, — зашептала Лизель. — У меня нет глаз!

Ганс потрепал девочку по волосам. Она попалась на его удочку.

— С такой улыбкой, — сказал он, — тебе глаза и не нужны. — Обнял ее, потом снова посмотрел на картинку — и лицо у него было из теплого серебра. — Теперь Т.

Когда алфавит прошли и изучили с десяток раз, Папа потянулся и сказал.

— Хватит на сегодня?

— Еще несколько слов?

Но Папа был тверд:

— Хватит. Когда проснешься, я поиграю тебе на аккордеоне.

— Спасибо, Папа.

— Спокойно ночи. — Тихий односложный смешок. — Спокойной ночи, свинюшка.

— Спокойной ночи, Папа.

Папа встал, выключил свет, вернулся и сел на стул. В темноте Лизель не закрывала глаз. Она разглядывала слова.

Уроки продолжались.

В следующие несколько недель начала лета полуночные занятия шли после каждого страшного пробуждения. Простыни намокали еще дважды, но Ганс Хуберман лишь повторял свои решительные прачечные маневры и садился за работу: читать, рисовать, произносить. Тихие слова громко звучали в предутренний час.

Однажды в четверг, в самом начале четвертого пополудни Мама велела Лизель собираться — помочь разнести стирку. У Папы же были другие мысли.

Он вошел на кухню и сказал:

— Прости, Мама, сегодня она с тобой не пойдет.

Мама не потрудилась даже поднять глаза от узла с бельем.

— Кто тебя спрашивает, засранец? Пошли, Лизель.

— Она читает, — сказал Папа. Он вручил Лизель преданную улыбку и подмигнул. — Со мной. Я ее учу. Мы пойдем к Амперу — вверх по течению, где я учился играть на аккордеоне.

Тут уж Роза не могла не обратить внимания.

Она опустила белье на стол и рьяно распалила в себе надлежащий цинизм.

— Что ты сказал?

— Мне кажется, ты меня слышала, Роза.

Мама рассмеялась:

— Да какой ты, к чертям, учитель? — Картонная ухмылка. Слова подлых. — Будто сам путем читать умеешь, свинух.

Кухня примолкла. Папа нанес ответный удар:

— Мы разнесем за тебя твою стирку.

— Ты, грязный… — Роза смолкла. Слова застряли у нее во рту, пока она обдумывала дело. — Возвращайтесь засветло.