Шрифт:
— Кто там у тебя? Говори!
— Тихо, тихо, успокойся, зачем шуметь?
— Не притворяйся, что там кто-то другой! Мерзавец! Боже мой…
Они стояли у закрытой двери. По щекам крошки Альфреда текли слезы. Он потянулся к дверной ручке.
— Крис, скажи, кто она. Я должен знать, ради Бога!
— Не переигрывай!
— А ты не делай вид, что там не Сибилла! Подонок, грязный вор!
— Хочешь взглянуть?
Икнув, Альфред попытался выдернуть руку.
— Значит… не она? Кто-то другой? Ты не врешь, Крис, честно?
— Чего не сделаешь ради старого друга. Гляди.
Дверь открывается. Сибилла, слабо вскрикнув, натягивает простыню до ушей, словно в постельной сцене из фарса… а впрочем, так оно и есть.
— Честное слово, Альфред, дружище, можно подумать, ты на ней уже женат…
Но процесс поедания как-то связан с китайской шкатулкой. Что еще за шкатулка? Гроб? Или несколько коробочек из слоновой кости, вложенных друг в друга? Так или иначе, китайская шкатулка что-то тут значила…
Он лежал, словно изваяние, раскрыв рот и удивленно таращась в небо. Отчаянная борьба и слюнявые всхлипы жалкого человечка все еще вызывали ответную реакцию набравшегося сил тела, зажатого в каменной щели.
Прочистив горло, он произнес:
— Где я, черт возьми, где я нахожусь? И где я был?
Он с трудом перевернулся и прижался щекой к спасательному поясу.
— Не могу уснуть.
Тем не менее сон необходим. Его недостаток сводит с ума. Он заговорил вслух, и спасательный пояс вздрогнул под челюстью.
— Значит, я спал и видел сон про Альфреда и Сибиллу. Надо опять заснуть.
Он умолк и задумался о сне, но мысли все время ускользали.
Надо думать о женщинах — или о еде. Подумай, как поедал женщин и мужчин, как с хрустом проглотил Альфреда, и ту девушку, и того паренька, продукт тупого и неудачного эксперимента. Лежи бревном и думай о прогрызенном до сих пор жизненном тоннеле, который так неловко прервался — на этой скале.
— Назову те три скалы… Зубы!
В тот же миг руки вцепились в спасательный пояс, мышцы отчаянно напряглись, сдерживая сильнейший приступ дрожи.
— Нет! Только не Зубы!
Зубы здесь, во рту. Он ощупал их языком: двойной барьер из кости, каждый на своем месте, знакомый и отдельный — как воспоминание, если подумать. Но лежать на гряде зубов посреди океана…
В отчаянии он переключился на размышления о сне. Сон приходит, когда исчезает контролер сознания, сортировщик мыслей. Тогда весь разрозненный мусор высыпается наружу, как из бака, опрокинутого порывом ветра. Время перестает двигаться по прямой, вот почему Альфред и Сибилла оказались здесь, на скале, — и тот сопляк тоже. Или это примирение со смертью: полностью выключиться, признать распад личности, откровенно согласиться с тем, что мы всего лишь временные создания, слепленные на скорую руку и не способные выдержать гонку без ежедневной передышки, без ухода от того, что считаем нашим главным…
— Почему же я не могу уснуть?
Во сне мы прикасаемся к тому, о чем лучше не знать. Там вся наша жизнь, связанная в узел, сжатая в кулак. Там наша тщательно оберегаемая и лелеемая личность — единственное наше сокровище и в то же время единственная защита, — должна умереть, раствориться в конечной истине. Черная молния испепеляет и разрушает все, превращая в абсолютное, неоспоримое ничто.
И вот я лежу здесь, закованный в клеенчатую броню, втиснутый в щель, кусок пищи для зубов, сточившихся за долгую жизнь этого мира.
— Боже мой! Почему я не могу уснуть?
Вцепившись в спасательный пояс, он приподнял голову, всматриваясь в глубину мрачного тоннеля, и прошептал, испытывая изумление и ужас:
— Я боюсь.
7
Освещение менялось, однако так медленно, что открытые глаза не замечали разницы. На самом деле они видели лишь нагромождение бессвязных картинок, которые появлялись как попало. Непонятное молчаливое существо все еще плавало в центре, но теперь оно, казалось, утратило способность отличать картинки от реальности. Время от времени приоткрывалась дверца в нижней части шара, покоившегося на подушке спасательного пояса, и из нее выходили слова. Фразы были разделены яркими блестящими картинками и сценами, в которых существо принимало участие и потому не могло точно знать, о чем идет речь.
— Я же говорил, что меня стошнит.
— Вода. Пища. Разум. Спасение.
— Назову их…
Блестящие картинки продолжали мелькать. Они все время менялись — не как облака, меняющие форму, а полностью, с внезапной сменой места и времени.
— Садитесь, Мартин.
— Есть, сэр.
— Мы рассматриваем вопрос о присвоении вам офицерского звания. Сигарету?
— Благодарю вас, сэр.
Неожиданная улыбка над щелкнувшей зажигалкой.
— Вам уже дали прозвище на нижней палубе?