— Седлайте мою лошадь, Камбл, — сказал Фицджералд.

— Хотите верхом выехать?

— Седлай эту лошадь, чертов вахлацкий тупица.

Камбл глянул на резьбу по груди Фицджералда.

— Со мной так никто не разговаривает, Фицджералд.

— Ох, еще как разговаривают. А теперь ступайте и седлайте. Не надо лясы мне тут.

Камбл кинулся в конюшню. Не то время для лобовых столкновений. Он намеревался не отсвечивать.

Фицджералд обернулся к Эдне.

— Дьюк, — сказала она. Подбородок его с нежностью покоился у него на абстрактно-экспрессионистской груди. Их одержимость Болэном временно приостановилась виденьем «Быстрорастворимого Ролстона», сапожницких верстаков и счастливых турниров по сквошу в те поры, пока Европа пинками загоняла себя обратно в Каменный Век.

— Эдна, — сказал он.

Энн копалась совком в грядках клубники у себя в огородике, прижимая углы каждого квадрата сетки. Милый Бренн Камбл построил ей ирригационную системку, миниатюру тех, что на сенокосных угодьях, со своей главной заслоночкой, и полотняной плотинкой, и с отводными канальчиками, что шли по всем рядкам между клубничками. Каждый день Бренн приходил и открывал заслонку, затопляя огородик чистой холодной водичкой из ручья, от которой клубника перла быстро, как пожар в лесу. И какой же сладенькой она будет, подумала Энн, купаясь в свете горного солнышка и бултыхаясь в густых сливках, что Бренн снял и принес из амбара. Николас, а ты думаешь о моем клубничном огородике?

Мистер Фицджералд ехал на своем клубнично-буланом жеребце через ручей, грудь ему саднило от клубничного оттенка настойки мертиолата. Он был начеку. Он думал о том, сколько еще перчику осталось в старушенции.

Болэн втянул на прицепе повозку вверх по ручью Стриженый Хвост и, мучаясь от трудов своих, теперь сидел по пояс в спальном мешке. Он перегнулся поглядеть на неохватное клубничное таянье, завершавшее день, и возопил к небу:

— У меня больше мук сердечных, чем печеночных пилюль у Картера!{83}

Энн порхала у себя по комнате в ночнушке, как мотылек. Случилось так, что настало время вновь думать о Джордже Расселле. Она, в конце концов, жила с этой птицей; и перед лицом сиятельного явленья Болэна накануне казалось уместным обозреть варианты. Она перенеслась в тот день, когда они путешествовали по нетронутым в разумных пределах лесополосам Прованса, катясь броско в седане «опель» мимо пирожковых жестянок «Deux Chevaux»{84}. Следовали обычные стенанья о том, что в американских городках таких деревьев нет; и, вдобавок, их единственным откликом на все, что требовали городки, обрастившие собою римские руины, было скаредное нытье. В тот день они добрались до пограничного городка Ирун, где, превозмогая вопросы испанских пограничников и поверх лакированных голов Гвардии-Сивиль{85}, пялились на серо-зеленую чудо-махину Эспаньи.

Расторопностью хитроумного молодого исполнительного директора Джорджа Расселла они оказались на боях быков в Малаге — всего лишь днем позже. Знание Энн об этом поступило толчками, там, в окне в сад, сад в Монтане:

Они смотрели, как быкобоец готовит быка к убийству. Основа боя — выкобениванье и гарцеванье — осталось уже позади. Он убрал деревянную шпагу, взял вместо нее стальную и сдвинул быка накидкой, чтоб тот раскрестил свои передние ноги. Джордж с нею рядом вел неукоснительнейший репортаж с места событий: язык у быка вывалился, потому что пикадоры слишком задержались и тыкали в быка чересчур сзади. Размещение пик, сказал Джордж, — сущие танцульки. Умение тореро вести себя на арене весьма сомнительно: он позволил бою длиться, пока голова у быка не поникла.

— Вместе с тем, — подвел итог Джордж, — все, что делалось правой рукой, и конкретно я имею в виду derechazos{86}, стоило того, чтобы сюда ехать. — Энн кивнула и перевела взгляд обратно на песок; тут же впавши в унынье.

Быкобоец сложил мулету на шпагу, вытянулся, размещая тряпку перед быком, и, выхватив шпагу, приподнялся на цыпочки, целясь клинком. Изможденное животное не сводило с мулеты взгляда. Мгновенье спустя оно подняло голову от тряпки, и тореро ткнул его в нос, чтобы пригнуть ему голову. Вот уж получилось так получилось. Энн отвернулась. Даже искусство…

— Послушай-ка этих англичан, — сказал Джордж. — Эти сволочи подбадривают быка! — Быкобоец кинулся вперед. Бык даже не попытался наброситься на него. Шпага вонзилась по самую рукоять, а бык не свалился замертво. Вместо этого он медленно отвернулся от того места, где принял шпагу, и медленно побрел прочь от тореро. Шею он вытянул, голову держал низко — далеко перед собой, близко к земле. Часть свиты последовала за тореро, шедшим за быком, пока тот обходил кругом арену. Бык двигался мучительно, вол, вращающий мельничное колесо, тореро за ним, терпеливый, шпагу тащил за собой по песку. Бык остановился, тореро и его свита тоже остановились. Бык содрогнулся и выблевал несколько галлонов яркой крови на песок, после чего поплелся снова. Вот наконец задние ноги его не выдержали, и бык осел задом наземь. Тореро обошел его спереди и подождал, пока завершится умиранье. Бык поднял голову и заревел — и заревел так, будто вдруг вспомнил свое телячество.

Трибуны разразились хохотом.

Потом бык просто умер, вогнав один рог в песок. Тореро вытянул руку над головой совершенно тем же жестом, какой сделал в своем мустанговом загоне Болэн, и медленно развернулся на месте к аплодисментам.

— Троечка-с-плюсом, — сказал Джордж Расселл. — Ухо.

К тому времени все равно не так уж легко стало заснуть. В Испании они уже провели несколько недель в домишке, в районе вилл Северной окраины Малаги: Монте де Санча. Дни стояли не жаркие, но все еще ясные, а ночи наставали миловидно, зигзагами по наклонной системе улиц и проулков. И когда становилось темно, на несколько часов воцарялась тишина. К полуночи, однако, почти ритмичными интервалами на прибрежной дороге подымали вой свой автомобили с мощными двигателями, что прерывалось то и дело независимыми воплями итальянской техники, «феррари» и «мазерати».