А один сказал, добрый человек, незаслуженно мной обиженный: «Придет день, и, если ты не изменишься, то останешься в одиночестве». И в глазах его жалость стояла теплая.

Чудовище замерло после слов доброго человека, задумалось. Оно всего-то хотело обратить на себя внимание, как умело: так ребенок, лишенный любви, делает пакости, и костят его, бьют ремнем, ставят в угол, а он внутренне тому рад. Кто же виноват в таком детстве — тут нет права выбора.

Мало что помню из той семнадцатой моей весны. Помню, что настроение было пустить пулю в лоб, но для такого шага нужно обладать изрядным запасом воли или отчаяния. Только моя маленькая, не нужная никому любовь меня и держала. Помню, как после определенной дозы спиртного прорывало плотину, и я рыдала. Спроси меня в тот момент, из-за чего слезы, я не назвала бы причину, потому что не выразить словами чернейшую мою тоску. Помню еще, как рыдала в руках шизофренички Марты, и Костя был в соседней комнате, а я кричала, что скоро всё у нас кончится, скоро вообще всё кончится, и я кончаюсь.

Безумная, скажете? А вы не были? Не слишком-то верится. У каждого свои темные времена и свое безумие.

Юность — период распада. Тогда все мы были безумцами, каждый по-своему — кроме Кости. Кто-то страдал чудовищным инфантилизмом, кого-то заводили сексуальные извращения, кто-то настолько мечтал о дольче вита, что готов был шагать по трупам и на свидания с таджиками, выдававшими себя за итальянцев. Из нашей маленькой школьной компании безумнее всех была Марта: болезнь заставляла ее гримасничать и хихикать, с ней невозможно было говорить о серьезном. Марта гордилась диагнозом «гебефреническая шизофрения», синим по клеточкам утвержденным, с тремя печатями, а мы все ей завидовали. Сумасшествие вошло в моду давно и надолго — стало чем-то вроде чахотки в высшем свете имперского Петербурга.

Сумасшедшие — те, чья пропасть в конце концов их поглотила. Не в этом ли счастье: в безумии своем забыть о разочаровании.

На последнем занятии у Андрея Ивановича я изучала строение черепной коробки, рисовала карандашом пустые глазницы и зубчатые швы. Я пребывала в задумчивости и была не слишком внимательна: в моей черепной коробке к тому времени перепутались все детали. Мастер замечал происходящие со мной изменения — странно, если бы не заметил: я выкуривала перед уроком по две сигареты, голова моя пахла пеплом, — и однажды сказал мягким голосом:

— Уныние — самый тяжкий грех.

— И тут грех. Куда ни плюнь, гореть мне в аду…

— Вот тут перспектива у тебя сбита, а вот тут молодец. Тебя кто-то обидел?

— Да нет, просто… — я отложила в сторону карандаш, — просто не знаю, как правильно задать угол.

Про книгу он, похоже, забыл.

Близок был час выпускных экзаменов и поступления в институт, а я всё медлила. Мне еще не доводилось принимать сложных решений, и, казалось, сделаешь неверный выбор — жизнь кончится, а винить останется только себя.

Мама в ту весну вызвала на разговор.

— Звонил Андрей Иванович. Ты часто пропускаешь занятия, он беспокоится, не заболела ли ты. И, насколько я знаю, ты абсолютно здорова.

Я предполагала, что когда-нибудь он расскажет о моих пропусках, и подготовила свою версию.

— Мам, я устала мотаться на другой конец города…

— А как ты поступать собралась? — и спросила с нажимом: — Ты на самом деле этого хочешь?

Хотелось бы мне ответить, что больше всего на свете тянет меня рисовать, и никогда-никогда не желала бы я стать такой, как она: офисной леди с потухшим взглядом; сказать, что во мне страсть внутри, что я не могу просто жить и не создавать, мне стыдно бессмысленно потреблять и часто я представляю сюжеты картин, до мельчайших деталей — они вышли бы потрясающие, — но не могла объяснить, почему мне так тяжело ездить к мастеру, почему руки не слушались, когда брала при нем кисть. Что же не так со мной, почему я в себя не верю, отчего так боюсь людей?

Но я произнесла только:

— Не знаю. Может, что-то поближе найти?

Разочарование матери было ответом.

— Сказала бы сразу, я столько денег потратила. Кстати, где они? Ты брала у меня деньги на учебу, теперь отдавай.

На этот случай версии не было. Пришлось честно признаться: потратила.

— Чудесно, — мама всегда расстраивалась из-за денег. Я обещала себе отдать все долги, когда начну зарабатывать. — Вот всегда так: ты всё бросаешь, не доводя до конца.

Больно от таких слов становилось, потому что правда. Я быстро теряла интерес к занятиям, приносившим недолгую радость — не по причине лености, а из-за шепота пропасти. «Из тебя ничего не выйдет», — говорила она. За успехи в рисовании хотя бы хвалил отец, а мама всегда отмахивалась: покажу ей рисунок — она кивнет и отвернется.

— О том, что уходишь, вот сама Андрей Иванычу и скажи.

Звонки для меня хуже яда: так волнуюсь, что несу всякую чушь, а тут еще нужно сказать хорошему человеку, что больше в нем не нуждаюсь. Подготовилась к звонку основательно: нашла ближе к дому школу искусств, даже имя женщины-репетитора, и учиться нужно было не на дому, а в настоящем классе с мольбертами. Я и правда хотела идти к той женщине.

Андрей Иванович, мой понимающий Андрей Иванович, сказал, что женщину знает, я попаду в надежные руки, но неуверенность слышалась в его голосе, какая-то тихая беззлобная жалость.

День победы выдался на редкость теплым. Полыхали тюльпаны, но деревья стояли нагие, а трава только начинала тянуться к солнцу. Я тоже тянулась к солнцу, потому что без солнца голове совсем тяжко, тоска одна да безразличие.

Мы с одноклассниками, Лисом и Зайцем, распивали яд в городском парке. На мне коротенькая юбочка-хаки, спортивная кофта с вырезом до самого сердца и вызывающие колготки. Я паясничаю и говорю громко: я для моих друзей шут в колпаке, они надо мной хихикают и рассказывают потом другим — но незлобно так, с восхищением. Один из них, Заяц, в меня влюблен.