Шрифт:
— Вот как!
— В этом доме было слишком много комнат!
— Да.
Она поцеловала меня.
— Мне плевать на страховку. Я ненавидела этот дом. Тридцать лет жила в нем и тридцать лет ненавидела.
— Успокойся, мамочка, — сказал я. — Успокойся!
Но ее прорвало:
— …Этот дом отнял у меня жизнь!
Я-то знал, кто отнял у нее жизнь. Но ее воспитание не позволяло произнести его имя сейчас иначе, чем в уважительном отношении.
И все-таки она произнесла:
— Твой отец не знал, как насладиться концом жизни. Он сидел в кресле, вспоминал ошибки, перебирал в памяти сделки, ругал тех, кто оставался ему должен, даже если должник уже умер. Я говорила ему: «Серафим, забудь о деньгах, почитай книгу, полистай журнал!» А он в ответ: «Принеси карты!» И еще: «Посмотри, с кем Господь оставил меня доживать последние дни, с идиоткой!» А я выигрывала у него и в пинокль, и в рамми, и в бридж. Он думал, что я жульничаю. Он бил меня и кричал: «Не жульничай!» Весь дом дрожал. Но я не поддавалась и все равно выигрывала.
— Чем сейчас займешься, мам?
— Бедный Серафим! — вздохнула она. — Бедный Серафим!
— Поселишься у Майкла?
— Нет. Сниму комнату. Буду готовить только себе, а в комнате будет тихо-тихо, и никаких карт. Каждый день буду ходить в библиотеку и брать книги. Прочитаю одну, возьму другую. Буду смотреть телевизор. Чет Ханлей — очень милый мужчина, буду слушать его и сравнивать новости по телевизору с тем, что пишут в газетах. Я буду жить, вот и все.
Ее грудь вздымалась.
— Да простит меня Бог, я собираюсь пожить для себя, — сказала она.
Ей было семьдесят два года.
И никуда нельзя было уйти от этого. Она праздновала смерть мужа, она радовалась его уходу.
Вторая чашка чая, эклер.
Она наслаждалась.
Закончив с пирожным, она вытерла губы и улыбнулась мне.
Мы купили старику шикарные ботинки и этим актом продемонстрировали последнюю любовь к нему: что больше его не виним, ведь он был по-своему воспитан и не знал, как жить по-другому.
День похорон был жарким и душным. Смог растекался толстым одеялом по всему кладбищу. В глазах щипало.
На похороны пришли люди, которые не видели отца многие годы. Они плакали.
Мама не плакала.
Она принимала соболезнования с подобающей скорбью, медленно наклоняла голову, но ничего не говорила в ответ.
Глава двадцать девятая
Если тот, кто надо, подписывает то, что надо, то попасть в «Гринмидоу» проще пареной репы. Но до тех пор, пока тот, кто надо, не подпишет другую бумагу, выбраться оттуда не так просто.
Я увидел доктора Ллойда, шустро двигающегося меж двух зданий, догнал его и схватил за локоть. Он — слушатель невнимательный, и поэтому я не стал толочь воду в ступе, а приступил сразу к делу.
— Доктор Ллойд, я готов выписываться хоть сейчас!
— Нет проблем, Эдди. Следующий раз, когда судья Моррис приедет сюда по расписанию, мы встанем и скажем ему, и как только он подпишет — вы свободны. Кстати, у вас есть где жить и как насчет работы?
— Мне нужны не дом и тем более не работа, доктор Ллойд!
— Вот как. Но учтите, судья обязан спросить, каким образом у вас появятся деньги на еду и на жилье.
— Весь фокус состоит в том, что, лишь обладая деньгами, человек может ответить, каким образом он будет их тратить. А когда их нет, то и ответа нет.
— Забавно, Эдди! — хохотнул он и огляделся. — Но судья Моррис сам не выносит решений, он лишь следит за их соответствием закону.
— Вот поэтому я хочу сделать вас своим союзником. Скажите ему, что я не собираюсь работать.
— И как долго?
— Я ушел на пенсию. Навсегда.
Он рассмеялся и снова огляделся вокруг.
— Эдди, ну поразмыслите сами. Мне пришлось ознакомиться с… В общем, я знаю, у вас есть шикарный дом…
— И не менее шикарная жена. Слишком шикарная для того, чтобы приклеить меня к ней снова. Доктор Ллойд, мне нужен покой и полная изоляция от людей.
— Но, Эдди, в мире, куда вы хотите уйти, полно народу…
— Их я не буду беспокоить. У них — свое, у меня — свое. Что такое?
— Что?
— Вы все время оглядываетесь!