Но откуда им взяться? Или ты рассчитываешь, что Аббас станет носить тебе пиастр за пиастром? Вряд ли — ведь, насытившись ею, он ушел так же быстро, как обычно выскакивал из-за стола, несмотря на ворчание матери. Однако человеческая природа заставляет вновь и вновь испытывать голод. И, наверное, Аббас снова вернется к ней. Как всегда возвращается к ужину, где бы ни пропадал. Но каждый раз любимого сынка ждут новые блюда, а Сейида теперь для него вчерашние объедки. Что ж, иногда и они благо… Сейида вздохнула. Как это унизительно — думать, придет или не придет нелюбимый человек! Деньги… деньги… проклятые деньги! Сейида облокотилась на оградительную стенку, устроенную по краю крыши, и осмотрелась. Вдали блестели под солнцем стальные рельсы железнодорожного моста, на подъездных путях стояли поезда, виднелась черная водокачка с загнутой вниз трубой, черные угольные кучи, рассыпанные вдоль полотна. Ее взгляд остановился на квартале эль-Мунира, дома которого утопали в зелени. Солнце медленно клонилось к горизонту, становилось прохладнее. Тяжелый вздох вырвался из груди Сейиды — детство ушло безвозвратно. Теперь ей уже не прыгать через веревочку, не играть в классы, не разгуливать по улицам в легкой, свободной галабее. Отныне она должна скрывать свое тело от посторонних глаз, носить взрослые платья, как Умм Аббас. Отныне ты женщина, Сейида. Перед тобой открываются далекие, неизведанные горизонты жизни…

Грустные думы Сейиды прервал разгневанный крик:

— Где тебя черти носят, лентяйка проклятая?!

— Бегу, бегу!

Сейида понимала, что вступает в новую полосу жизни, и считала себя взрослой женщиной, но все же стремительные изменения округлившегося тела, внезапно появившаяся замедленность и плавность движении застали ее врасплох. Это преображение было замечено всеми окружающими, и прежде всего Умм Аббас. Хозяйка из себя выходила — уж больно ее бесило нескрываемое восхищение, с которым мужчины квартала провожали победительно проплывающую Сейиду. Умм Аббас все чаще хмурилась, все чаще кричала, словно надсмотрщик на плантации. Однако теперь Сейида начинала разгибать спину, она уже не была прежней покорной рабыней, и чувство превосходства над этой мужеподобной особой с длинными руками, могучей спиной и широкими плечами, однажды появившись, уже не покидало ее.

До сих пор хозяйка считала себя единственной женщиной в доме, и превращение маленькой, худенькой замарашки в красивую, обаятельную женщину было для нее неожиданным и неприятным событием. Но все же она не могла до конца понять всю пышность расцвета этого молодого здорового тела, пока оно было скрыто бесформенными, безобразными одеждами. И вот ей представился случай увидеть его без покрова. В ванной комнате перед изумленной хозяйкой стояла сложившаяся женщина.

Был вечер пятницы. Закончив генеральную уборку, госпожа занялась собственным туалетом. Она приготовила халяву с лимоном [14] , намазала ноги, руки, а потом приступила к самому ответственному моменту — в заботах о привлекательности хозяйка накладывала сильнодействующий состав даже на лицо, и, хотя тут же от него избавлялась, физиономия становилась похожей на вареную свеклу.

— Посмотри, вода еще не согрелась? — распоряжалась она, поглощенная своей опасной затеей. — Подкачай-ка примус.

Сейида заглянула в бидон, стоявший на примусе, для чего ей пришлось встать на скамеечку, и попробовала воду. Потом занялась примусом, но пламя оставалось слабым. Надо было прочистить горелку, и она вышла на кухню за иглой. Хозяйка услышала шаги и нетерпеливо спросила:

— Кипит?

— Нет еще.

— Я же говорю, подкачай примус!

— Сейчас, только прочищу горелку.

— Об этом нужно раньше заботиться!

— Ума не приложу, отчего она засорилась, только недавно чистила.

Умм Аббас проворчала что-то невнятное — мешала косметическая маска, наложенная на лицо. Однако Сейида не испытывала привычного страха от ее угроз. Она спокойно взяла иголку, неторопливо вернулась в ванную, прочистила примус и поднесла спичку. Повалил дым, но горелка не разжигалась. Пришлось снять бидон, найти, куда бы поставить, взять новую спичку… А время шло. Наконец примус зашумел в полную силу.

— Зажгла? — спросила хозяйка.

Девушка ответила, но очень негромко — и так все ясно: примус ревел на всю комнату.

— Почему не отвечаешь? — не расслышала госпожа. — Подавилась, что ли?

— Я сказала: да.

— У-у, упрямица. Мыло и мочалка готовы?

— Готовы!

— Чего орешь, ненормальная?

— Чтобы слышно было.

— Не глухая. Принеси чистое белье! Возьми галабею из кастора.

— Иду, госпожа.

Наконец вода закипела, мочалка и мыло лежали рядом с тазом, полотенце, белье и чистая галабея поджидали своего часа. Умм Аббас уселась на низкую скамейку — теперь Сейида будет хлопотать вокруг, а она с места не сдвинется до конца купания.

Сейида плеснула в таз кипятку из бидона, затем из кувшина стала подливать холодной воды, делая ее «просто теплой», как говорила хозяйка. Завершив эту ответственную процедуру, она снова долила в бидон воды и поставила его на примус.

Хозяйка начала с головы. Сейида поливала из кувшина, стараясь, чтобы иранская хна смывалась ровно. Как и все, относившееся к драгоценной персоне повелительницы дома, эта операция была довольно утомительна. Поливать нужно было понемногу и непременно по команде:

— Плесни-ка!

Сейида осторожно наклоняла кувшин.

— Пока хватит.

Через несколько секунд опять:

— Плесни… Так… Хватит!

Вымыв голову, хозяйка брала мочалку, собственноручно намыливала и протягивала Сейиде:

— Потри спину.

В свое время Даляль тоже заставляла падчерицу тереть ей спину, да и соседки иногда обращались к девочке с такой просьбой. Но ничего подобного телу госпожи Бараи Сейида не видывала. Кожа пятнистая, какого-то неопределенного цвета — не белая, как у Даляль, и не смуглая, как у тетки Атувы. Первый раз девочка приняла этот природный оттенок за въевшуюся грязь и скребла до тех пор, пока Умм Аббас не прикрикнула: