– Простите, Мэтт. Моя мама вчера приходила, чтобы извиниться перед вами, но вас не было.

– Очень мило с ее стороны, – равнодушно бросил он, гадая про себя, что заставило ее это сделать. Пип скорее всего, решил Мэтт. Ради того, чтобы увидеться с ним, девочка готова сдвинуть горы, и он против своей воли почувствовал, что тронут. – Мне очень жаль, что ей не понравилось наше знакомство. Наверное, мама рассердилась на тебя?

– Немного, – честно призналась Пип и с облегчением заметила, как лицо его просветлело. – А сегодня сама разрешила мне прийти сюда. И не только сегодня, а вообще всегда. Просто не велела ходить к вам домой.

– Что ж, разумно. А как тебе удалось ее убедить? – с невольным любопытством спросил Мэтт.

Он был до смерти рад, что она все-таки пришла. Вчера весь день у него все валилось из рук. При мысли о том, что их урокам рисования пришел конец, Мэтту хотелось плакать. Ему уже не хватало их неспешных, задушевных разговоров, по-детски наивных признаний Пип. Он неожиданно поймал себя на том, что эта девчушка вошла в его жизнь и, словно дикая птичка, свила себе гнездо в его сердце. К тому же у каждого из них в душе царила пустота, заполнить которую мог только другой. Ей выпало несчастье разом потерять отца и брата, Мэтт лишился детей. Они одинаково нужны друг другу.

– Я заперлась у себя в комнате и отказалась выйти, – с усмешкой сообщила Пип. – Мне кажется, ей потом самой стало стыдно. Простите… раньше она не была такой. Сейчас она всего боится и часто поднимает шум из-за всякой ерунды. А иногда она такая странная – будто вообще ничего не замечает.

– Это называется посттравматический шок, – сочувственно объяснил Мэтт. Позавчера Офелия произвела на него, мягко говоря, не слишком приятное впечатление. Конечно, он мог ее понять, только считал, что она могла вести себя и посдержаннее. В том, как она бросала ему в лицо одно обвинение за другим, было что-то истерическое.

– А что это такое? – поинтересовалась Пип. Открыв сумку с сандвичами, она развернула пакет и протянула ему один. На душе у нее было легко. Пип нравилось разговаривать с ним, нравилось просто сидеть возле него и смотреть, как он рисует. – Эта штука – пост… как вы его назвали? Что это такое?

– Спасибо, – кивнул Мэтт, аккуратно развернул сандвич и откусил большой кусок. – Это своего рода депрессия, то, что происходит с человеком после какого-то большого несчастья. Скорее всего именно это и произошло с твоей мамой. Ведь ей пришлось пережить огромное горе.

– А люди, с которыми такое случается… они поправляются? Или уже навсегда остаются такими?

Все последние девять месяцев мысль о состоянии здоровья матери не давала Пип покоя, а спросить ей было не у кого. Даже с Андреа она никогда не чувствовала себя так легко и свободно, как с Мэттом. Впрочем, он ведь был ее другом, а Андреа – подругой матери.

– Конечно. Со временем. Как ты считаешь, ей сейчас лучше?

– Вроде да, – с сомнением в голосе пробормотала Пип. – Теперь она гораздо больше спит, а раньше все говорила, говорила… и так без конца. Правда, она почти никогда не улыбается. Зато и не плачет целыми днями, как прежде. – На лице у нее появилось задумчивое выражение. – И я тоже…

– Вполне тебя понимаю. Было бы странно, если бы вы не плакали. Ведь, в сущности, от всей вашей семьи остались только вы двое.

Да и их уже трудно назвать семьей, подумала Пип. Но из жалости к матери решила промолчать.

– Маме и вправду очень стыдно за то, что она вам тут наговорила, – пробормотала Пип, неловко отводя глаза.

– Все в порядке, – успокоил ее Мэтт. – В общем-то, в какой-то степени она права. Вы ведь, в сущности, совсем меня не знаете. Я вполне мог бы оказаться дурным человеком, как она сказала. Она имела полное право не доверять мне. Да и ты тоже, малышка.

– Но почему? Вы ведь так добры ко мне, даже помогли нарисовать Муссу задние лапы. И получилось очень здорово! Я сохранила рисунок, – похвасталась она.

– Что – так понравился? – ехидно хмыкнул Мэтт.

– Еще как! – Пип заулыбалась. Убедившись, что Мэтт покончил с сандвичем, она протянула ему яблоко. Мэтт разломил его пополам и протянул ей половинку. – Нет, я сразу поняла, что вы хороший. С самой первой минуты.

– Это как же? – От удивления глаза у Мэтта полезли на лоб.

– Просто знала, и все. У вас глаза добрые.

Только они делались тоскливыми, когда он рассказывал ей о своих детях. Впрочем, это лучше, чем если бы ему было все равно.

– У тебя тоже хорошие глаза. Знаешь, я бы с радостью тебя нарисовал. Может быть, даже сделал бы твой портрет. Как тебе эта идея?

Сказать по правде, Мэтт мечтал о портрете с того самого дня, как увидел Пип.

– Держу пари, мама будет рада. Может быть, я даже подарю ей его на день рождения.

– А когда у нее день рождения?

– Десятого декабря, – серьезно ответила девочка.