Она, не понимая, смотрела на меня.

Я сказал:

— Он умертвый. Совсем умер.

Тут она меня поняла. Быстро кивнув, произнесла:

— Я скажу Жанин. Спасибо.

— Ваше здоровье, — сказал я.

— Вы знаете, как его зовут? — спросила она. — Он поступил в бессознательном состоянии.

Я сказал, что не знаю. Ведь он не успел сказать мне, как его зовут. Возможно, его никак не зовут. Но ей этого не растолкуешь.

Вернувшись, я накрыл его простыней. Он был теперь под ней, с навеки застывшим на губах вопросом. Голуби мирно ворковали на улице. И я вознес благодарность Великому Небу за то, что этот человек наконец обрел имя.

Говорят, когда-то мы кочевали. До времени нам это позволялось. Но никогда стада наши не были так велики, как нам хотелось бы. Степи, по которым нам разрешалось бродить, были заключены в Затворные горы. С них за нами надзирали грозные тэнгэры. Тэнгэров было много, и все были грозные. Отовсюду видны были горы, в которых они обитали, — далекие, в дымке, но всегда видные на горизонте. Мала, очень мала была земля Магог.

Да, воля нам была дана лишь в пределах Затворных гор. Постоянно ощущали мы на себе суровые взоры тэнгэров. А однажды Великие Духи явились шаманам и объявили, что отныне магоги должны оставить кочевой образ жизни и переселиться в прочные дома. Ведь когда прозвучит Труба, все мы как один должны будем немедленно выступить. А разве могут выступить разбредшиеся во все стороны пастухи, когда прозвучит Труба? Вот потому и поселили нас в прочных, остроконечных каменных домах, выкрашенных в черный цвет. Ибо так было угодно Небу.

В одном из таких домов я и родился. Мой отец так и не удостоился земного имени, вскоре после моего рождения он получил последнее имя на небесах. В тот год появился человек из хосуна Шурши, нарекший себя Сбегу, нарекший сам себя — неслыханное дело. Он возвысил голос и предположил, что ждать не нужно, что никакая Труба не прозвучит, потому что никто в нее не подует, и что до нас вообще никому нет никакого дела. За ним устроили настоящую охоту: сразу три бега выпустили распоряжение предать его смерти за хулу на небеса. Сам же Сбегу, ни от кого особенно не скрываясь, ушел в степь пасти баранов. И вот однажды ему предстало знамение: Великие Духи Чычкан и Жуйжолу явились ему. Они спросили его, и он ответил — высказал свои сомнения насчет особой миссии магогов. В ответ Великие Духи, поразмыслив, обратили Сбегу в пепел. Так еще раз было наглядно доказано, что особая миссия у магогов есть.

Мы все знали о том, что случилось со Сбегу. Сколько раз рассказывали нам его историю у горящего очага. Сбегу был паршивой овцой, отбившейся от дружного, сговорчивого стада. Ведь никто из нас не сомневался, что у магогов великое будущее. Все мы с нетерпением ждали. Это ожидание было великим объединительным мотивом. Приобретало оно разные формы, но выражалось всегда одним-единственным вопросом. Когда? — вот каким вопросом все мы задавались. Когда?! — воздев руки к небесам, надрывалась нетерпеливая молодежь. Когда? — угрюмо спрашивали взрослые мужчины. Когда же? — безнадежно шептали старики. Это «когда?» вечно висело над страной, словно унылое гудение, словно тяжкие тучи, не проливающие ни капли дождя. И обязательно находился кто-нибудь, кто с уверенностью отвечал: «Скоро». Обычно так позволялось отвечать только шаманам. Но бывало, что и какая-нибудь мать, укачивая раскричавшегося младенца, утешала его: «Не плачь, маленький. Скоро. Уже скоро!» И ребенок до поры замолкал, чтобы через годы, стариком, поперхнуться проклятым вопросом навсегда.

А бывало, выскочит на площадь с выпученными глазами какой-нибудь оглашенный:

— Труба! Труба!

Все — к нему:

— Где Труба?

— Слышу Трубу! — вопит. — Собирайтесь все как один, пора настала!

Ну послышалось человеку, в ухе зазвенело, мало ли что. И все со смехом расходятся, а он остается на площади, ошарашенно озираясь.

Помню одного сумасшедшего. Бывший шаман, он так и ходил в длинном черном балахоне и остроконечном малахае. Длинный, сутулый, с отросшей спутанной бородой, он ходил всюду, стуча посохом, и непрерывно бормотал:

— Когда. Когда. Когда. Когда.

В его устах это слово утратило вопросительную интонацию, «когда» перестало быть тем вопросом, что волновал всех нас. Он просто повторял это слово, без конца бормотал его себе под нос — когда, когда, когда, когда, когда, когда. Мы, дети, всюду бегали за ним, а когда он останавливался, окружали его и громко вопили:

— Когда?

Помню его страшный остановившийся взгляд. Рот его раскрывался, и жуткий крик вырывался из него:

— Забыл когда! Забыл когда!

Мы с визгом разбегались, а он садился в пыль и застывал, обхватив голову руками.

Конечно, ответ на этот вопрос знали шаманы. Не зря они общались с духами, не напрасно те являлись им в виде черного дыма. Они знали. И вид у них был соответствующий. Одетый в черную шкуру, косматый, в остром колпаке, заваливался шаман непрошеным в дом, раздвинув всех, садился у очага, жадно протягивал руки к мясу, шумно ел. Вокруг боязливо молчали, смотрели, как он ест. А он, поев, внезапно приходил в веселое расположение духа, задорно оглядывал хозяев:

— Ну что, небось хотите знать когда?

К нему придвигались, в глазах зажигалась надежда:

— Скажи, святой человек, и впрямь истомились! Скажи, ежели знаешь!

— Знаю, знаю, — важно кивал шаман, его веки после плотного обеда смыкались, он начинал клевать носом.

Его тихонько тормошили за плечо. Шаман встряхивался, весело оглядывал сидящих, рыгал.

— Скоро — вот когда! — со значением произносил он, поднимался на ноги, уходил.

И люди, сбившись у очага, начинали после его ухода гадать, как скоро и скоро ли настанет это скоро. За стенами была ночь, в которой неслышно скрылся шаман. Казалось, он бродит где-то рядом с домом, прислушивается к тихим разговорам, усмехается. В очаге тлеют угли. Красноватые отсветы на лицах сидящих. Тихие разговоры. И вот у одного из сидящих, человека, никак не нареченного, вдруг вырывается: