Один из парней, Бурундуков, стоял на коленях у нее в головах — Олег вдруг увидел Ленкино лицо его глазами, кувырком, — прижимая к полу ее руки. А второй, по кличке Кабан, придавив ей ноги задом, с треском раздирал на ней ситцевую юбку.

Весь задор у зрителей мгновенно улетучился, как только они уловили запах насилия и животного страха, витавший над этой тройкой. Было в этой картине что-то мерзкое и парализующее волю. И только Олег без единого звука бросился к щиту, схватил подвернувшуюся под руку лопату, — хорошо еще, что не топор, — и с размаху опустил железку на голову Кабану. Удар только по счастливой случайности пришелся плашмя. Это и спасло Кабана от трепанации черепа, но отключился он надолго. Его приятеля как ветром сдуло.

Второй раз ударить Олегу не дали: кто-то схватил его за шиворот и оттащил от потерявшего сознание парня, выбил лопату. Она со звонким стуком упала на кафельный пол. Ленка отползла к стене и села, пытаясь прикрыть рыжий лобок остатками юбки. Ее всю трясло.

Олег попытался вырваться, пнул несколько раз поймавшего его великана по голени каблуком, а когда из этого ничего не вышло, оглянулся. Его держал Винни-Пух, директор детского дома, один к одному похожий на актера Леонова. Его обычно доброе лицо было искажено гневом. Винни-Пух заломил Олегу руку за спину и повел по коридору в учительскую — на ковер.

В учительской директор отпустил Олега, вызвал по телефону «Скорую помощь». И только после этого заглянул ему в глаза:

— И в кого ты только звереныш такой уродился, ответь мне, Лютаев…

А утром все началось по-новой. Упрямый мент попался, надо отдать ему должное. Правда, когда Лютаев свесился со своей полки, на нижнем месте, которое занимал попутчик, никого не было. Но вещи лежат — интересно, куда он подевался? Олег спрыгнул с полки, натянул ушитые (собственными руками) армейские брюки, зашнуровал ботинки и, прихватив афганский трофей — пачку сигарет «Camel», вышел из купе. Навстречу ему по коридору шла та самая девчушка, которую он так невежливо выставил ночью из купе. Она возвращалась на свое место с мыльницей, зубной щеткой, пастой и полотенцем руках. Олег подумал, что она на кого-то похожа, он уже где-то видел эти красивые карие глаза. Вопрос «где» так и остался открытым.

— Спасибо вам за вчерашнее! — Она робко улыбнулась Олегу.

Лютый молча пожал плечами, разминулся с ней в узком проходе и пошел в тамбур. За что спасибо? За то, что не стал насиловать ее вместе с гаишником?

В туалете он наскоро привел себя порядок, а потом перебазировался в тамбур, встал у запыленного окна и потянулся за сигаретой. В пачке оказалась всего одна, а еще вечером было штук десять.

— Вот тварюга! — выругался он, не сдержавшись.

Значит, гаишник ночью по ментовской привычке без лишних слов конфисковал у него последнее фирменное курево. Закурив, Лютый смял пустую пачку, с силой швырнул ее в мусорное ведро, глубоко затянулся, выдохнул струйку сизого дыма и пустым взглядом уставился в запыленное окно.

Вагон покачивался, словно катер на легкой волне, места за окном поплыли уже родные, сибирские. Хвойные и смешанные леса, изредка — заболоченные проплешины, на которых по осени тьма тьмущая диких уток, голубики и клюквы. Узенькую речушку проскочили, а вот — убогая серая деревенька развернулась к железной дороге окнами потемневших от времени и непогоды бревенчатых срубов. Край ты мой заброшенный…

Горбатая старушенция тянет за веревку тощую, шатающуюся на ветру корову. Мужик в стеганом сером ватнике на окраине села от души пинает кирзовым сапогом трактор — наверное, никак не может его завести. У колодца треплются о чем-то деревенские бабы, позабыв о ведрах, с которыми пришли за водой. А чуть в стороне, наплевав на условности и приличия, самозабвенно трахаются беспородные собаки. В общем, жизнь продолжается.

— Афганец, говоришь? — Бледный с перепоя, похожий на поднявшегося на задние ноги кабана толстяк-сосед стоял в узком проходе, распространяя вокруг тяжелый запах перегара. — И много там наафганил, сержант? — Он приложился к бутылке пива, предусмотрительно оставленной на опохмелку.

— Отвали, скотина, — вполне дружелюбно ответил Лютаев, краем глаза контролируя его действия.

— Че отвали, че отвали-то? — снова завелся сосед.

Следовало понимать, что обращение «скотина» его вполне устроило, но вот это самое «отвали», по его мнению, не лезло ни в какие ворота. Сознание вчерашнего — позорного — поражения не давало ему покоя. А привычка ощущать себя властью всегда и везде требовала наказания виновного. Как это так? Оскорбили представителя органов? Кошмар!

— Ты кому это сказал «отвали», щенок? — продолжал нарываться толстяк: от раздражения и ненависти лицо у него снова стало бордово-красным.

Он поставил бутылку на пол, поднял волосатые руки на уровень плеч и шагнул к Олегу.

— Слушай, друг, убери грабли, — посоветовал Лютый, морщась от головной боли и чувствуя еще большее, чем к соседу по купе, отвращение к алкоголю: сам он квасил, не переставая, уже больше месяца. Надо меньше пить.

— Какой я тебе друг? — заорал толстяк, хватая солдата за полосатый десантный тельник. — А ну, иди сюда! Мы вчера не договорили!

— Не щенок я давно, — произнес по слогам Олег. — Был щенок, а теперь — волкодав! — убедительно так произнес, уверенно.

Он в полсекунды освободился от захвата, присел и коротко, без размаха, два раза тюкнул надоедливого мужичка слева — в утомленную бесконечными пьянками печень, и снизу вверх — в небритую шершавую челюсть. Хорошо получилось. Красивый апперкот. И главное — быстро, потому что в горле с бодуна пересохло, и надо было его промочить. Олег поднял с пола бутылку «Жигулевского». Хорошо-то как! Крохотные холодненькие пузырьки шустро ринулись вниз по пищеводу. Головная боль отступила. Надо меньше пить…