Stalingrad, станция метро - Платова Виктория Евгеньевна

ICQ

— и, наконец, на саму Елизавету, никудышную дочь. Т.Т. — женщина. Во всяком случае, голос у нее женский, и других голосов на диске нет. Он не «низкий-низкий», но и высоким его не назовешь. Такой голос может быть у кого угодно, может быть у всех. У Праматери, если она бросит курить; у Пирога, если она покончит с фруктовыми салатами; у Шалимара, если она наплюет на морепродукты. У самой Елизаветы, если она перестанет жрать сладкое. В этом-то вся и фишка: чтобы обладать таким голосом, нужно от чего-то отказаться. Не обязательно от еды и курения и — даже скорее всего — не от них. От чего-то гораздо более существенного. Возможно — от того, что считаешь главным. Зато взамен можно получить кое-какую экипировку — крючья, тесаки, консервные, перочинные и разделочные ножи, ножницы для резки металла. И — отмычки, если тема с колюще-режущим оружием не прокапает. Все это опасное богатство засовывается в складки Голоса и со стороны выглядит вполне невинно. Настолько невинно, что ты, как последний чилийский лох, подпускаешь этот Голос довольно близко, и даже придерживаешь для него дверь лифта, и вежливо интересуешься — вам на какой этаж? Обычно Голос называет последний. Тут-то все и начинается. Тут-то все и началось. Вероломный Голос ТТ проник в Елизавету, не забывая пользоваться всем имеющимся в наличии арсеналом, включая консервный нож и отмычки. Он за две минуты вскрыл Елизаветин череп, проехался крючьями по коже, всадил пару ножей в сердце и понаоткрывал кучу неизвестных Елизавете дверей. И он открыл самую главную дверь — ту, за которой были спрятаны ее сегодняшняя тоска и завтрашнее одиночество. Он странный, этот Голос. Он — река и лодка одновременно. Он нежный и злой. Он пытается перекричать сам себя, пытается перешептать сам себя, пытается перемолчать. И еще он исполнен печали, он понимает Елизавету, как никто. Наверное, нужно вернуться — к лодке, к реке, — чтобы понять, что именно он говорит. Но Елизавета не торопится, она уже знает, что, когда бы она ни вернулась, она найдет на месте и реку, и лодку. Зачем Праматерь дала ей этот диск? Затем. ишь. Где-то там, в глубине квартиры, бесконечно хлопают двери, слышатся чьи-то голоса, совсем не такие, как Голос ТТ, никогда еще в их с Карлушей доме не было столько народу. И вряд ли будет когда-нибудь еще. Елизавета сворачивается клубком прямо на полу, как свернулись бы клубком Вайнона Райдер и другие худышки; она думает о Карлуше и о том, что надо бы выйти. Потому что быть здесь, когда он там, — неправильно, нечестно. Надо бы выйти… — Ты как? — спросила Праматерь, склоняясь над Елизаветой и легонько трогая ее за плечо. — Я в порядке. — Ну и хорошо. Отца твоего уже увезли. Вскрытие будет завтра, но все к тому идет, что случился у него обширный инфаркт. Думаю, что прямо во сне. И никто бы ему в этой ситуации помочь не смог, как бы ни старался. — Ты бы смогла… — И я не смогла бы. Завтра будет трудный день, Элизабэтиха. И послезавтра тоже. И потом — неизвестно сколько… А сегодня нужно выпить. За упокой души раба божьего Карлуши. Как отца звали-то полностью? — Карл… Карл Эдуардович. — Вот за Карла Эдуардовича и выпьем. Праматерь занимает на кухне ровно столько места, сколько обычно занимает елка. Разница состоит лишь в том, что Праматерь, в отличие от елки, постоянно перемещается: от стола к плите, от плиты к холодильнику и обратно к столу. Ей не нужно подсказывать, где стоят тарелки, где лежат вилки, на Карлушиной кухне она чувствует себя, как рыба в воде. Она с ходу нашла место, где Карлуша прятал водку, и теперь разливает ее по маленьким пузатым стопкам, купленным в магазинчике дачного поселка под Лугой, Коки-Лёкиной вотчине. — Вообще-то я никогда не пила водку, — признается Елизавета. — И не хотелось бы начинать. Говорят, дурная наследственность может проявиться в любой момент. — Что, Карлуша частенько в стакан заглядывал? — Не то, чтобы… Но он выпивает, по праздникам. — А праздники в России круглый год. Ладно, мы по грамульке. Ничего страшного не произойдет. Вот видишь, тебе половинка. А я целую махну, не возражаешь? — Нет, конечно. Отвратительное на вкус пойло проникает в Елизавету, и ей кажется, что сейчас, сию минуту у нее остановится дыхание и глаза выскочат из орбит. — Закусывай, закусывай, — Праматерь заботливо пододвигает к ней тарелку с сыром и колбасой. — И потерпи, сейчас полегчает. Елизавете и вправду становится легче и даже теплее; определенно — водка повысила температуру ее тела сразу на несколько градусов. — Давай-ка обсудим кое-что, Элизабэтиха… У меня есть хороший знакомый, работает на Северном кладбище. Не гробокопатель, конечно, в головной конторе сидит. Оказывает мне услуги время от времени. При нашей работе, как ты понимаешь, услуги оказывать приходится довольно часто. То одного на погост снесешь, то другого. Но я не об этом. Будет твоему Карлуше хорошее место. Возле центральной аллеи, а не у черта на рогах, рядом со свалкой. Думаю, договориться мы сможем… — Я не знаю… — Чего не знаешь? — Он как-то говорил мне… Если что случится — он не хотел, чтобы его хоронили на кладбище. — А где еще? — Он хотел, чтобы его кремировали. И чтобы я поехала в Германию, в Кельнский собор. Поднялась бы наверх и развеяла его прах над городом. Так он хотел. Да. Праматерь крякает и опрокидывает в себя вторую стопку: — Да, Карл Эдуардович… Видно, был ты большой выдумщик, большой затейник. Германия, Кельнский собор… А поближе ничего не нашлось? — Ты не понимаешь… Карлуша немец, он родился в Кельне. А потом его увезли оттуда, насильно. Он всю жизнь хотел вернуться. — Что же не вернулся? — Не знаю… Так получилось. — А он что, как-то особенно оговорил, что хочет отправиться на родину в таком… ты уж меня прости, виде? Выразил свою волю? Изложил ее в завещании? — Не знаю… — Елизавета пожимает плечами. — Это был обыкновенный разговор, когда он сказал про Кельн. А завещание… По-моему, не было никакого завещания. — Ну что за люди?! Сидят и ждут, когда петух жареный в жопу клюнет! Теперь поди узнай, как у него в голове шестеренки работали насчет такого деликатного вопроса. А вообще, завещание — вещь необходимая, ты учти это на будущее. А то налетят двоюродные братья, троюродные сестры, внебрачные дети объявятся, жены бывшие… — У Карлуши не было внебрачных детей! Только я. Видно, что Праматери до смерти хочется оседлать свой любимый ненормативный асфальтоукладчик и закатать в асфальт всех — Карлушу, Елизавету, несуществующих жен и детей Гейнзе, а заодно нотариусов, фирменные бланки, подписи и печати. Но она сдерживается, быстренько туша едва не разгоревшийся пожар желания водкой, — и Елизавета несказанно благодарна ей за это. — …Конечно, не было, это я так. По привычке дурной. Когда одинокий старик Богу душу отдает, оказывается — совсем он и не был одинок, родственнички прямо из воздуха материализуются. Бывает, тело не остыло, а гиены эти уже тут как тут, грызутся из-за имущества. Машутся, аж шерсть летит, только успевай трупы оттаскивать. Эх, людишки-людишки… Слышь, Элизабэтиха, я все спросить забываю… Мать-то твоя где? В телевизоре. На Майами. На тайском массаже ступней. На вручении премий

MTV

. — А ее давно нет. — Умерла? У Женщины-Цунами фальшивые мертвые зубы. И такая же мертвая улыбка. И мертвая искусственная кожа вокруг глаз. — Давно. Она умерла давно. Я ее не помню. — Ну и хорошо, что не помнишь. И слава богу. А больше никого нет? — Есть. Ты. Праматерь принимается хохотать, как обычно, обнажая тусклые золотые коронки и хлопая себя по ляжкам: — Ты меня поймала! — И не собиралась. — Только учти: слезы-то я тебе вытру, а сопли… ты уж как-нибудь сама. — Хорошо. — И еще… Это, конечно, ваше с Карлушей дело, и тут я права голоса не имею. Но послушай меня, голубка. Кладбища мертвым не нужны. Кладбища нужны живым. Чтобы ты, дочь своего отца, Карла Эдуардовича, могла в любое время прийти к нему. Посидеть, поговорить. Это важно. А если ты прах развеешь — куда приезжать, с кем разговаривать? — Он хотел вернуться туда. — А я так думаю, что больше всего он хотел остаться с тобой. Разве нет? — Да, — вынуждена признать Елизавета. — Вот видишь! Но если ты здесь, как он может быть там? Подумай хорошенько. — Я уже подумала. — Воля твоя. В крематории у меня тоже есть хороший знакомый. Сделаем по высшему разряду, обещаю. Слова Праматери смутили Елизавету. Несмотря на преклонный возраст, Карлуша был слишком беспечен, чтобы разговаривать с дочерью о сугубо материальных аспектах смерти. Если не считать того, не очень-то серьезного разговора среди зимы, когда впервые всплыла смотровая площадка Кельнского собора, никаких особых пожеланий не было. Сейчас самое время задать Карлуше вопрос: так чего же ты хотел на самом деле — вернуться или остаться? Вот только никто на него не ответит. Праматерь пьет водку почище Карлуши. И при этом не пьянеет. И при этом становится еще прекраснее. Как будто ее восхитительная голова отделилась от огромного и сумрачного черноземного тела и теперь порхает вокруг Елизаветы. А лучше сказать — восходит над Елизаветой подобно солнцу. И это солнце освещает самые значительные и самые ничтожные эпизоды из Карлушиной жизни — Елизавета сама выкатила их на тарелочке, где только что лежали сыр и колбаса. Праматерь пристально следит за тем, чтобы истории о Карлуше были веселыми, а они и вправду веселы: Бельмондо-комик дает массу поводов для смеха, хотя до машины без тормозов и падения в реку дело так и не дошло. Под чутким и ненавязчивым руководством Праматери Елизавета вспоминает даже то, что казалось давно забытым, хохот не умолкает ни на минуту. — Ай да Карл Эдуардович! — Праматерь вытирает выступившие на глазах слезы. — Ну и корки он отмачивал! Кино и немцы! — Карлуша — он такой. — Не скучно тебе с ним было. — Ни секундочки. — Хорошо посидели, да? Вспомнили опять же… Вспомнили. Елизавета забыла, забылась, а теперь снова вспомнила: Карлуша умер, и она осталась совсем одна. Она утыкается головой в колени Праматери и горько-горько плачет. — Вот что, Элизабэтиха… Одной тебе оставаться не стоит. Собирайся, сегодня переночуешь у меня… …Никогда раньше Елизавета не была в гостях у Праматери. А она, оказывается, жила не так уж далеко, минутах в пятнадцати ходьбы, на Чкаловском проспекте. Не в том месте, конечно, где Чкаловский картинно-туристически упирается в речку Карповку и монастырь в византийском стиле (именно туда толстая жаба собиралась направить свои стопы в случае грандиозного жизненного облома). Место жительства Праматери попроще, посермяжнее — далеко от воды и близко к трамвайным путям. — Ну вот, пришли, — сказала Праматерь, заворачивая прямо с проспекта в небольшую арку. Именно арку, потому что назвать ее как-то по-другому (например, подворотней) не поворачивался язык. Подходил также вариант «врата», но ворот как раз и не было. А была совершенно невиданная светлая брусчатка, какой обычно выложены мостовые в недосягаемых и почти не существующих приморских городах. И такие же светлые стены. Если бы Елизавета увидела на этих стенах фрески на библейские сюжеты — она бы нисколько не удивилась. Удивительным было другое: как этому великолепию удается существовать в окружении городской, погодной и человеческой слякоти, ни капли не портясь. В конце арочного проема виднелся обыкновенный питерский «второй двор», позади остался обыкновенный питерский проспект, а здесь, под аркой, царило ощущение совсем иной реальности. — Красиво тут у вас, — прошептала Елизавета. — Обыкновенно. Почти сразу Елизавета увидела дверь, в отличие от брусчатки и стен, самую заурядную — железо, обитое вагонкой. К двери был приколочен допотопный почтовый ящик с надписью «Для писем и газет». — И пишут? — поинтересовалась Елизавета, глядя на ящик. — А некому писать. Все мои со мной. «Все мои со мной» — значит, Праматерь живет не одна. Значит, у нее есть семья — и наверняка не такая худосочная, как семья Е. К. и К. Э. Гейнзе. С Праматерью всегда так, она (в представлении Елизаветы) — существо крайностей. Если она одна — то совсем одна, и никого рядом, как звезда во Вселенной или президент очень большой страны. А если не одна — то ее должны окружать чада и домочадцы, сопоставимые по количеству с числом пассажиров в вагоне метро в час пик. До сих пор Елизавета склонялась к версии тотального одиночества Праматери Всего Сущего. У нее нет обручального кольца. У нее нет наручных часов. В ее кошельке, под куском плексигласа, хранится не фотография розовощекого малютки, не фотография мужчины с усамибез усов, а дисконтная карта магазина эконом-класса «Дикси». Ей никто не звонит с требованием немедленно вычислить объем воды, по халатности перелитой из бассейна А в бассейн Б; и она сама никому не советует посмотреть, блин-компот, ответ в конце учебника. Есть и другие, менее значимые приметы одиночного плавания. Исходя из этих примет, Праматерь уже давно в автономке. А теперь получается, что нет. — Я никого не стесню? — Никого, не переживай. Звонка на двери почему-то не было, но Праматерь и не собиралась звонить. Она отперла дверь своим ключом и широко распахнула ее перед Елизаветой: — Заходи. Квартира начиналась прямо за дверью, без всяких лестниц; арочную брусчатку и деревянный пол прихожей разделял лишь железный порожек. Довольно вместительный в перспективе коридор казался узким из-за вешалки. На ней висело не меньше полутора десятков пальто, плащей и курток. А обуви было и того больше — пар двадцать, а то и двадцать пять. Давно вышедшие из моды ботинки, полуботинки с галошами, сапоги «прощай, молодость», летние закрытые сандалии с дырчатым верхом; дырки собираются в хорошо продуманные соцветия ромашек. Или астр. У маленького потешного немца Карлуши были точно такие же сандалии. Или похожие — на единственной сохранившейся детской фотографии. В их семейном альбоме не так много снимков. В основном — Елизавета периода полной несознанки, продлившейся вплоть до двенадцати лет: пухлые губы, пухлые щеки, короткая шея, растопыренные пальцы и взгляд исподлобья. Затем пришел черед другого периода — пубертатного. В пубертатном периоде количество снимков резко пошло на убыль, уже тогда Елизавета поняла, что служить украшением пейзажа не сможет. И лучше ей не светиться лишний раз перед объективом. На нескольких, чудом отснятых фотках с Пирогом и Шалимаром, она непременно стоит сзади, заслоняясь подругами, как щитом. Опытным путем доказано: чем сильнее Елизавета старается выглядеть попривлекательнее, тем хуже она получается. Карлушиных карточек только пять: та самая детская — с сандалиями, в майке, трусах и с белесым чубчиком на бритой голове. Юношеская — Карлуша в пиджаке с ватными плечами и с аккордеоном: он намного, намного красивее, чем молодой Бельмондо. Еще на трех Карлуша снят с Елизаветой, ничего более глобального история не сохранила — ни маршала Рокоссовского, ни Лидии Руслановой, ни разбомбленного Кельна, ни Германии вообще. А сандалеты остались. Сандалии, стоящие под вешалкой, — маленькие, они принадлежат ребенку. — Раздевайся, — сказала Праматерь и первая сняла с себя куртку. — Здесь места совсем нет… — Все время собираюсь вторую приколотить. Да руки никак не доходят. Давай рискнем, повесимся. Вдруг не упадет? Кое-как пристроив пальто и сняв ботинки, Елизавета отправилась следом за Праматерью в глубь квартиры. На фоне светлых (таких же, как в арке) стен квартиры она смотрелась черным облаком, грозовой тучей. В зимней Праматери ничуть не больше вкуса, чем в летней. Вместо блузки с люрексом она носит ангору, отороченную на рукавах и вороте наполовину вылезшим гагачьим пухом, а вместо черного сатинового лифчика — белый, вот он просвечивает сквозь кофту. Со спины, когда не видно прекраснейшего из лиц, Праматерь всегда выглядит нелепо, над ней можно смеяться и думать про нее всякие гадости, всякие глупости. В жизни своей Елизавета не опустится до подобных вещей, особенно после того, что для нее сделала Наталья Салтыкова. Теперь, когда Карлуши нет, она — самый близкий для Елизаветы человек. Таким вот образом обстоят дела. В Елизаветиных глазах стоит пелена слез, то выступающих, то уходящих — оттого и разглядеть коридор толком невозможно. Кажется, в него выходят двери, много дверей. Гораздо больше, чем в стандартных квартирах. Елизавета насчитала пять, по потом подумала, что все же шесть. Или семь? Может, это вообще коммуналка? — И это всё твоя квартира? — Вроде того. Тебя что-то смущает? — Большая… — Ну и я не маленькая. Это не коммуналка. Елизавета была в коммуналке, они с Карлушей несколько раз ходили в гости к Кокс-Лёке, на улицу Большая Зеленина. Ничего ужаснее этих культпоходов и придумать невозможно. В коммуналке пахнет прогорклым маслом, прокисшим супом, вываренным бельем, кошачьей мочой, вонючим земляничным мылом по пятьдесят копеек за брусок. В коммуналке то и дело слышны душераздирающие крики, как будто с невидимой жертвы сдирают кожу заживо; а еще слышна ругань, скрип кроватей, скрип оконных рам, звук льющейся в стаканы жидкости и обрывки песни «Молодость моя — Белоруссия». Здесь все по-другому. Здесь стоит тишина, чуть звенящая, какая бывает лишь знойным летним полднем. И запахи — они внушают оптимизм. Вернее, это один, довольно сложный запах. Лекарств (но не горьких на вкус, а приятных, что-то вроде пектусина или сиропа от кашля), яблок, глаженых простыней, сушеных трав. Нет, «внушает оптимизм» — все же сильно сказано, больше подойдет — умиротворяет. — Сортир вот здесь, — на ходу поясняла Праматерь. — Дверь рядом — ванная. Сейчас выдам тебе полотенце и покажу, где кости бросить. — А ты? — А у меня еще дел куча. — А… можно я с тобой посижу? Это не помешает делам? — Думаю, нет. …Кухня Праматери раза в два больше их с Карлушей кухни, следовательно, и елок можно поставить две. Или одну, но очень большую, норвежскую, по четыре тысячи за погонный метр; ушлые носатые продавцы в мегрелках утверждают, что такие ели не осыпаются по нескольку месяцев кряду, а (при должном уходе) вообще могут стоять вечно. Единственный недостаток кухни — в ней нет окон. Зато всего остального в избытке. Шкафов, шкафчиков, посуды, кастрюль на плите; есть еще два буфета — один красного дерева с очень тонкой резьбой по фасаду, а другой — самый обыкновенный, без изысков и излишеств. И два холодильника, побольше и поменьше. Большую часть кухни занимает огромный грубо сколоченный стол с выскобленной столешницей, и Елизавета тотчас начинает прикидывать — сколько же людей собирается за этим столом по вечерам и в воскресенье. По всему получается — никак не меньше десятка. Но пока ни один не появился. И их никто не встретил в прихожей, не забрал у Праматери ее легендарную, всепогодную и всесезонную сумку и несколько пакетов со съестным. Это по меньшей мере странно — но, может, сейчас поздний вечер и все уже спят? Елизавета совсем потеряла счет времени, а для Карлуши… Для Карлуши его теперь и вовсе не существует. Карлуша… Почему она все время забывает о том горе, которое накрыло ее сегодня и теперь уже никуда не денется до конца ее дней? Ответ на этот вопрос могла бы дать Праматерь. Но она занимается какой-то немудреной готовкой, не обращая внимания на то, что Елизавета время от времени хлюпает носом и вытирает слезы рукавом свитера. — Чаю хочешь? — не поворачиваясь, спрашивает Наталья. — Нет. — А кофе? — Нет. — А компот? — Нет, спасибо… — А чего хочешь? — Хочу, чтобы было как раньше. Чтобы Карлуша был жив. — Как раньше уже не будет, — Праматерь продолжает стоять к ней спиной. — Не будет. Привыкай. — И можно привыкнуть? — Нужно. По-другому никак. — Это несправедливо. — Это жизнь. Даже самые жестокие банальности в устах Праматери звучат успокаивающе. Ее прекрасная прохладная рука в состоянии остудить любой, самый разгоряченный лоб; ее прекрасная теплая рука способна согреть любое, самое заиндевевшее сердце. Но попробуйте сказать ей об этом — тотчас поднимет на смех столь пафосные мысли, столь выспренние фразы, да еще опустит на горб дубину нецензурщины. — Посиди, я быстро, — сказала Праматерь. И, подхватив поднос с кружкой, стаканом и двумя тарелками, выплыла из кухни. Секунд через двадцать Елизавета услышала звук хлопнувшей двери. Этот звук, ничего сам по себе не значащий, прорвал плотину других звуков. Неясных, приглушенных, едва различимых: покашливание, шуршание, шелест, легкие вздохи. И где-то, совсем далеко, вдруг зазвучали ангельские — ну просто ангельские! — колокольчики. Спустя совсем короткое время в дверном проеме показалась старуха. Показалась — и исчезла. Эта старуха была первой, но не единственной. За ней последовали другие. Поначалу они казались Елизавете страшно похожими друг на друга, вообще — одним человеком. Как будто старейшая актриса старейшего театра, ученица самого Станиславского, игравшая в очередь с самой Книппер-Чеховой, прямо за дверью переодевалась в разные костюмы. Чушь, вздор! — переодеваться так быстро, почти мгновенно, не сможет даже прыткий выпускник театрального, — что уж говорить о заслуженной-перезаслуженной служительнице Мельпомены? Старухи были разными, но что-то их роднило, это точно. Улыбки? — все старухи, как одна, улыбались. Приветливо и ласково, совсем как с вершины холма, все еще существовавшего в Елизаветином воображении. Улыбки? — да, может быть. Но не только. Что-то такое было внутри них самих. Не планетарное, не вселенское, не мезозойское, как внутри Праматери Всего Сущего. Просто — маленькая и совершенно частная история. Не все цикады и птицы мира — одна-единственная цикада. Или птица. Или один-единственный вид орхидеи, не самый редкий. Или один-единственный куст сирени. И там, внутри каждой старухи, пряталось какое-то очень юное и порывистое существо. Глупое, но обещавшее поумнеть с возрастом. Елизавета увидела все это в один момент, с пугающей ясностью, хотя на кухне и не было окоп. А лампа под потолком светила довольно тускло. Праматерь все не возвращалась. Вместо нее на кухню впорхнула одна из старух (куст сирени, головастик, вытащенный из лужи, спущенные гольфы, картонная нотная папка с Бетховеном, руки в цыпках). — Здравствуйте, милая. — Здравствуйте, — с максимально возможным почтением ответила Елизавета. — Как поживаете? Расстраивать старуху (а тем более юное существо с нотной папкой) известием о только что случившейся смерти Елизавете почему-то не захотелось. — Нормально. Да. Вполне нормально. — А вы, наверное, Тусечкина подруга? Что это еще за старорежимное «Тусечка»? Путем недолгих лингвистических сопоставлений Елизавета пришла к выводу, что таинственная «Тусечка» это, скорее всего, Праматерь. Наталья Салтыкова. Наталья-Натусик-Тусик-Тусечка. Тусечка плавает в бассейне-лягушатнике где-то рядом с Лизанькой, только шапочки у них разные. И на Лизаньку надет надувной круг в виде утенка, а Тусечка держится за пенопластовую доску. — …Можно сказать, что подруга. Мы работаем вместе. Э-э… В одной организации. — Вы там проследите за ней. Чтобы она не перетруждалась. Она у нас такая хлопотунья, рук не покладает, всё беспокоится обо всех, беспокоится. А ей самой о себе побеспокоиться впору. У нее и сердце пошаливает, и давление повышенное. И подозрение на тромбофлебит. Давно уже провериться нужно, а она и слышать ничего не хочет. А как она курит! Прям одну за одной, одну за одной. Это же уму непостижимо! И вообще — верный путь к раку легких! Вы уж на нее повлияйте как подруга. — Вряд ли она меня послушает. — Вряд ли — не вряд ли, а попытаться стоит. — Хорошо, я попробую. — Она же наша единственная опора, наша спасительница. Не дай бог что-нибудь случится… Мы все и дня не протянем, сразу умрем. Вот прямо все и сразу, так и знайте. «Мы все» — очевидно, старуха имеет в виду и других старух. Кто они Праматери? Дальние и ближние родственницы, тетушки из провинции, мамки-няньки? Да ну, Праматерь Всего Сущего — сама мамка-нянька, и еще какая!.. — Мы и так умрем, рано или поздно! — зычный голос Праматери заставил старуху и Елизавету синхронно вздрогнуть. — Особенно, если будем шастать по кухням, в то время как врач приписал нам постельный режим. Муся, мать твою! Какого хера ты встала?! Сказано же было, лежать и не рыпаться! Неделю как минимум. — Что же ты так кричишь, Тусечка? — заюлила старуха с легкомысленным именем Муся. — Не надо кричать и нервы портить. Не стоит все это твоих нервов. — Зла на тебя не хватает, вот и кричу. — И выражаешься, как биндюжница… — Ну извините, университетского образования не досталось, как некоторым. — Я ведь не в упрек, Тусечка… Просто девушка… Твоя подруга, не имею чести знать, как зовут… Она может истолковать все превратно. — Эта? — Праматерь перевела взгляд с Муси на Елизавету. — Эта все истолкует правильно, и в голову не бери. И марш в койку. Наказание с вами… — Я хотела чайку себе налить. Тебя не утруждая. — Принесу я тебе чаек. — И посидишь со мной немного? — из-за куста сирени снова выглянуло юное создание со спущенными гольфами. — А то ты вчера с Лялькой полночи просидела, а ко мне заглянула всего на пять минут… — Посижу, куда денусь. — …А кто такая Лялька? — спросила Елизавета, когда Праматерь выпроводила наконец неугомонную Мусю и плотно прикрыла за ней дверь. — А никто. Коза дермантиновая. Раньше на Октябрьской железной дороге работала, проводницей. Видно, там ей характер и испаскудили окончательно. Восемьдесят четыре года, а под горячую руку лучше ей не попадаться. Такими херами обложит — мама не горюй. — А Муся? — Муся — добрейшее существо. И котелок у нее варит будь здоров, всю жизнь в университете преподавала. Жаль, в последнее время болеет часто. И как только у этих сук рука поднялась хату у нее отнять и на улицу выбросить? Знала бы, кто именно это сделал, — голыми руками бы задавила гадов. — Так, значит, она тебе не родственница? — Теперь получается, что родственница. — А эта… Лялька? — И Лялька. — А все остальные? — Охота тебе глупости выспрашивать. Главное, что у них теперь крыша над головой, да и мне так спокойнее. Считай, что свою работу я беру на дом. Вот и все. Ну, пойдем устраиваться. — Пойдем. Только скажи… Что это за колокольчики? Они все время здесь звенят… — Ты про трамвайные звонки? — Нет. Про колокольчики. Просто интересно. — Говорю тебе, трамвайные звонки это. Заколебали они уже, честное слово. И ничего другого здесь нет. …В маленькой комнате, куда привела ее Праматерь, горел ночник. Кто-то там уже был, спал на разложенной тахте, укрывшись одеялом. Поначалу Елизавета подумала, что это одна из престарелых обитательниц квартиры. Судя по пространству, которое она занимала, — очень компактная, ссохшаяся от времени товарка Муси и Ляли. А, может, сама скандальная Ляля. — Кто это? — стараясь не потревожить спящую, шепотом спросила Елизавета. — Можешь не шептать, — через плечо бросила Праматерь, застилая раскладушку, стоящую у противоположной стены. — Он крепко спит. Пушкой не разбудишь. — Кто — он? — Почем я знаю. Пацан. Малявка. Приблудился недавно. Вроде как Гошей зовут, но пойди разберись — Гоша он, Миша или вообще Аркадий Сигизмундович. С понедельника оформлением займусь, детдом ему надо хороший подобрать. Он пока моих старух развлекает. А они его. Цирк на проволоке. Ладно, ложись. А я пойду… Послушаю, блин-компот, про охренительное развитие естественных наук и в частности биологии в пятидесятых годах прошлого века. Сейчас она уйдет, и Елизавета останется одна. А у маленького, накрытого одеялом Аркадия Сигизмундовича утешения не найдешь, сколько не ищи. — Подожди, пожалуйста… Муся сказала, что тебе нужно серьезно заняться здоровьем… — Настучала-таки, старая карга? Когда только успевают? Ты, при случае, ей передай, что первым врачом, который ко мне приблизится, будет патологоанатом. Она нарочно говорит все это. Старается отвлечь Елизавету от кошмара сегодняшнего дня. Наивно полагает, что это легко сделать при помощи разодетых в клоунские костюмы слов. Что Елизавета не заметит — костюмы эти стираные-перестиранные, латаные-перелатанные. Цирк на проволоке. — Не уходи… — Я быстро. Елизавета могла бы настоять, сконструировать фразу по-другому, не уходи, сейчас ты мне нужнее, чем им. Это была бы замечательная, хорошо исполненная фраза-ловушка, и Праматерь Всего Сущего (мудрая, хотя и недостаточно хитрая) провалилась бы в нее, с треском ломая ветки. Ну-ка, попробуй выберись!.. Но Елизавета не делает этого. Ради юного существа, стоящего за кустом сирени. Глупого, но обещающего с возрастом поумнеть. — Знаю, о чем ты думаешь, — Праматерь гладит ее по голове: рукой прохладной и теплой одновременно. — Но постарайся думать по-другому. — Как? — Как кино смотреть. Старое. — Черно-белое? — Хоть черно-белое, хоть цветное. Там ведь все живы, правда? Те, кого ты любишь. Те, кого ты любишь — всегда главные герои. А главные герои не умирают ни при каких условиях. — Это неправда. Ты обманываешь. Иногда они умирают. Еще как! — Ну, может быть, — нехотя соглашается Праматерь. — Просто я такие фильмы… С летальным исходом не смотрю. — А я смотрю. — Тогда смотри ровно до того места, когда все еще живы. — А потом? — А потом подрывайся и вали из кинотеатра. — А потом? — А потом сама придумай хороший конец. Для всех. — Дурацкий совет. — Я и не советую. …Она просыпается среди ночи, не сразу понимая, где находится. Никогда раньше Елизавета не спала на раскладушке, и лучше бы больше не повторять этот героический опыт. Первая пришедшая в голову мысль выглядит совершенно идиотически: что, если алюминиевые планки прогнутся под весом толстой жабы, а брезентовое полотно порвется? То-то выйдет конфуз. И еще она скрипит, проклятая раскладушка. С надрывом и оттягом. Карлуша. Она должна думать о Карлуше, предательница, а не о каком-то хлипком алюминии. Но мысли о Карлуше намного опаснее, чем мысли о возможном унизительном падении. Те были травоядные и в целом безобидные, а эти — хищные. Они ходят вокруг Елизаветы кругами, примериваясь, как бы половчее вцепиться ей в горло, в грудную клетку — и рвать, рвать клыками, не оставляя живого места. Слезами их не разжалобишь. Ночник никто не думал выключать, он горит себе и горит. Надо бы встать и избавиться от света, но пленница раскладушки Елизавета боится лишний раз пошевелиться. Единственное, что ей удалось, — повернуться на бок. Правый, как учил ее когда-то Карлуша, а на левом спать нельзя, неправильно. Лишняя нагрузка на сердце, а ее надо избегать, особенно тебе, блюмхен, потому что сердечко у тебя и без того во всем участвует, всему сочувствует, как бы не износилось раньше времени. Больше никто не назовет ее «блюмхен». Можно, конечно, попросить об этом Праматерь, но вряд ли та отступит от своей наперсницы Элизабэтихи. Пирог с Шалимаром тоже отпадают. Ясно, что случится, когда Елизавета выйдет к ним навстречу с этим офигительным коммерческим предложением. Они начнут хихикать, закатывать глаза и подталкивать друг дружку локтями: «Ты только посмотри на себя, Лизелотта! Ну какой ты, к бесу, блюмхен, не смеши. В зеркало когда последний раз заглядывала?» Из Ильи и «здравствуй» не вытянешь, а о консерваторах-стариках и говорить нечего. Она для них — Лиза, Лизок, Лизаветушка, Лизавета Карловна. Поздно переучивать. Но даже если бы кто-нибудь согласился звать ее «блюмхен», разве это исправит положение? Новый «блюмхен» будет отличаться от старого так же, как отличается живой, сидящий в клумбе цветок от своего пластмассового или тряпичного собратьев. Мертвечина, мерзость. Ангельские колокольчики вдали звучат намного реже. Один раз, чуть позднее — другой, и снова тишина. Обыкновенные трамвайные звонки, а она-то что себе вообразила? Непонятно только — это первый трамвай или последний?.. Комната такая узкая, что, протянув руку, Елизавета могла бы коснуться края тахты, на которой спит малявка Аркадий Сигизмундович. Избавившись во сне от одеяла, он лежит спиной к Елизавете, пижамная курточка задралась и видна часть крошечной смуглой спины. Он лежит спиной, а Праматерь — лицом. Лицо спящей Праматери не такое прекрасное, как обычно. Не безусловно прекрасное. Оно усталое. А самое удивительное состоит в том, что она (несмотря на внушительные габариты) занимает на тахте минимум места. Даже спящая, она старается не потревожить малыша. Спящая, она усмиряет буйствующую в ней страшно эгоистичную растительную и животную жизнь; прикладывает совершенный палец к совершенным губам, эй, вы там! Ну-ка, потише! Даже спящий, малявка Аркадий Сигизмундович чувствует свою власть над Праматерью. Спящий, он попирает ногами цикад и птиц, орхидеи и папоротники; мнет маленькими пятками великую, необъятную Праматери-ну плоть, эй, вы там! Я здесь главный! Край подушки давно промок от слез. Часть этих слез вполне объяснима и извинительна, а часть вообще не поддается никакому анализу. — Приблудился, надо же, — думает Елизавета. — Повезло тебе, малявка!..

*

…Праматерь Всего Сущего не всегда бывает права, зря Елизавета понадеялась на обратное. Подрываться и валить из кинотеатра, не дождавшись окончания сеанса и гибели главного героя, не получается. Вот у самой Праматери это получилось бы наверняка, влегкую. Только она в состоянии ломануться к выходу, переворачивая кресла, опрокидывая ведра с попкорном, отдавливая ноги всем попавшимся ей на пути. Последствия этого перформанса интересуют Праматерь постольку-поскольку, блин-компот. Только она в состоянии свистеть и на весь зал комментировать происходящее на экране. Она вообще может заорать: «Эй, кинщик! Чё это за бодягу ты крутишь? Сворачивай нах свои хули-люли семь пружин!» И в девяносто девяти случаях из ста свет зажжется, и сеанс закончится без последующего продолжения. Последний, сотый, случай рассматривается Елизаветой в рамках допустимой статистической погрешности. Или (что вероятнее всего) механик в этом единственном случае просто оказался глухонемым. Или иностранцем, слабо ориентирующимся в тонкостях русского языка. Пирог с Шалимаром тоже могут беспрепятственно покинуть зал во время сеанса: они красивые, но главное — худые, гибкие и грациозные, ведрам с попкорном ничего не угрожает. Более того, сидящий на крайнем в ряду кресле мужчина (штатный онанист кинотеатра) привстанет, откинет сиденье и вполне доброжелательно скажет: «Проходите, красавицы! А вы еще вернетесь?» Застенчивой и закомплексованной толстой жабе такие подарки судьбы не светят. Она бы и рада выползти, но постоянно переживает о чужих стопах, икрах и коленях. Хорошо бы, конечно, побеспокоиться заранее и сесть на крайнее в ряду кресло. Но оно уже занято штатным онанистом. В ее фильме ее герой всегда погибает, вне зависимости от того, какую копию привезли, — цветную или черно-белую. Жанр тоже не имеет никакого значения. Но, наверное, это трагедия. С течением времени боль от потери Карлуши притупляется, и трагедия переходит в драму. Ниже планка не упадет, но жанровые ответвления все же возможны — трагикомедия, мелодрама. Елизавета все чаще вспоминает о живом Карлуше, не о мертвом. Мертвого она и не помнит толком, все произошедшее в день похорон скрыто дождевой пеленой. Туманом. Хотя в тот день не было ни тумана, ни дождя, ни снега. Солнца, впрочем, тоже не было, — обыкновенный питерский пасмур, только и всего. В последний момент, вняв словам Праматери, Елизавета отказалась от идеи с кремацией и развеиванием праха над Кельном. Карлуша нужен ей здесь и нужен теперь даже больше, чем она ему, — как раз тут Праматерь оказалась права. Без нее Елизавете ни за что не удалось бы похоронить Карлушу так, как он того заслуживал. Он, конечно, вообще не заслуживал похорон и не заслуживал смерти, но… Что произошло, то произошло, поздно пить боржом, как выражается Праматерь, действуем исходя из предложенных обстоятельств. Действуя исходя из них, Праматерь договорилась со своим другом на Северном кладбище о хорошем для Карлуши месте, в окружении приличных людей, а не каких-нибудь ипанашек и мудофелей. Слева — профессор консерватории, справа — инженер-судостроитель, а в ногах — доцент кафедры театроведения СПбГАТИ. — Академия театрального искусства — это тебе не пес поссал, — вздохнула Праматерь. — Эх… Сама бы сюда легла, честное слово. Жаль только, умный разговор поддержать не смогу. А так — компания лучше не придумаешь. Она заставила Елизавету разыскать записные книжки Карлуши — с телефонами всех его знакомых. Набралось человек пятьдесят, и Праматерь собственноручно пробила каждый номер. Оказалось, что семеро умерли, десять вообще не смогли вспомнить, кто такой Карл Эдуардович Гейнзе, еще пятнадцать вспомнили, но с трудом; четверо уехали в Америку, пятеро — в Израиль, еще пятеро (о, проклятье!) — в Германию, а один неделю назад был помещен в больницу с язвой желудка. Оставшиеся трое, включая вечного, как египетские пирамиды, Коку-Лёку, согласились прийти. Кока-Лёка был в списке последним. Ему последнему Праматерь и позвонила. И разговаривала дольше, чем со всеми остальными. А после, положив трубку, сказала Елизавете. — Ну вот, одним выстрелом двух зайцев завалили. — В каком смысле? — Карлуша ведь был музыкант, так? И эти его дружки тоже музыканты. Значит, на оркестр тратиться уже не надо, они нам хоть что слабают без проблем. Кого еще позовем? — Больше некого. — Н-да… Вот ома, жизнь… Жил-жил человечище, а как помер… — тут взгляд Праматери упал на Елизавету, и она сочла за лучшее не развивать тему. На самом деле Елизавета сделала еще два звонка — Пирогу и Шалимару. Пирога, работавшую на карьерную перспективу, звонок застал на очередном собеседовании в очередной конторе. А Шалимара — в салоне красоты, где ей делали педикюр. Очевидно, из-за публичности мест и наличия в них посторонних ушей выражение соболезнований получилось скомканным. Кошмар какой, сказала Пирог. Вот ужас, сказала Шалимар. — Похороны завтра. Вы придете? Надо же, как неудобно, Лизелотта… У меня завтра защита курсовой, отменить никак не получится, сказала Пирог. Надо же, как неудобно, Лайза… У меня поезд сегодня, еду в Москву на четыре дня, отменить никак не получится, сказала Шалимар. И обе клятвенно пообещали в самое ближайшее время собраться и поддержать Елизавету в свалившемся на нее горе. Не то, чтобы она обиделась на подруг, чего обижаться? Они и при жизни не особенно жаловали Карлушу, и вряд ли его смерть что-нибудь изменит в их отношении. Да и само кладбище вещь паршивая, почти потусторонняя, радости и оптимизма она не прибавляет. А Пирог с Шалимаром хотели жить радостно, в полном соответствии с выигрышными внешними и внутренними данными, так стоит ли их в этом упрекать?.. Она не обиделась, но нехороший червь все же принялся рыть ходы в сердце. — Что, друзья тебя продинамили? — Праматерь, как всегда, проявила чудеса проницательности. — Да… Черт с ними. — Мой тебе совет — не держи на них зла. — Легко сказать… И ведь причины какие гнусные выдумали! Типа уважительные, а на самом деле… Нет, чтобы сразу в лоб: извини, не появимся, в гробу мы это видели, и не терзай нас. Было бы честнее, нет? — Нет. Ты их поставила в неловкое положение, а люди не любят, когда их ставят в неловкое положение. И заставляют прикладывать усилия к чему-то для них неважному. Люди от этого звереют. А вранье, даже самое гнусное, снова делает их людьми. Ясно? В который раз Праматерь ставит ее в тупик своими слишком сложными и сумбурными словесными построениями! — Ясно… В общих чертах. Не так уж они виноваты, Пирог и Шалимар, в конце концов решила Елизавета и изгнала мерзкого червя из сердца. Их вину и рядом не поставишь с виной Женщины-Цунами, называвшей Карлушу «старым добрым Гейнзе». Больше всего Елизавета боялась, что в недрах записных книжек обнаружится хоть какой-то ее телефон, и не в меру темпераментная и методичная Праматерь примется названивать мегапродюсерше с известием о Карлушиной смерти. Что бы сказала Женщина-Цунами? Старый добрый Гейнзе опочил? Боже мой, что вы говорите! Очень-очень жаль. А как его дочь? По-прежнему злоупотребляет жирами и углеводами и игнорирует раздельное питание? Посоветуйте ей японскую соевую диету. Посоветуйте ей капустную диету. Посоветуйте ей диету с чесноком и папайей. И диету модели Кристи Бринкли, она гораздо эффективнее диеты актрисы Миры Сорвино. А фитнес? Записалась ли его дочь на фитнес? Нет? Очень-очень жаль. Что? Нет, привет от меня передавать необязательно. И это еще щадящий вариант разговора. Но если допустить невозможное и представить, что Женщина-Цунами вдруг захотела отдать последний долг Карлуше… Прав на это у нее не больше, чем у торгующих овощами братьев-таджиков с Большой Пушкарской. Не больше, чем у продавщицы магазина «24 часа», в котором Елизавета покупает себе мюсли с клубникой. Не больше, чем у официантки пышечной «Пышки.ru», куда они с Карлушей наведываются по воскресеньям. Не больше, чем у таксы с первого этажа. Женщина-Цунами — никто для семейства Гейнзе. Никто. …Из похорон Елизавета запомнила только комья земли, летящие на Карлушин гроб, и то, как она подумала про себя: «Чусики, Карлуша. Теперь уже навсегда — чусики!» Пальцы Праматери, сжавшие в этот момент ее запястье, она тоже запомнила. И Коку-Лёку с особым вдохновением игравшего на гобое. «Полет валькирий» Вагнера, неаполитанскую песню «Скажите, девушки, подруге вашей» и песню про то, что «опустела без тебя Земля». Кока-Лёка выложился на все сто, но чего-то явно не хватало, и потому мощные сами по себе темы выглядели сиротски. И только после того, как Кока-Лёка выдул самый-самый последний звук и затих, Елизавета поняла, чего именно не хватает, — Карлуши и его — Как чувствует себя Муся? — спросила Елизавета, стоя над свежей Карлушиной могилой. — Теперь получше, — ответила Праматерь. — А мальчик, как он? — Нормально. Только таскает сахар, стервец. Старухи мои с ним умаялись. Весной надо бы высадить здесь что-нибудь. Дерево какое или куст. И отцу твоему будет приятно. — Куст, — глядя прямо перед собой, сказала Елизавета. — Куст сирени. — Хорошая ты, Элизабэтиха… Хороший человечек, правда. …Не такая уж она хорошая. Раза два или три в неделю Елизавета думает о том, чтобы оставить возню со стариками и попытать счастья на каком-нибудь другом поприще. Не столь бесперспективном. Заберите меня, нах, из этого пионерлагеря, ни кино, ни диско, и вожатые героином колются, как выражается Праматерь Всего Сущего. Ведь Елизавета, в конце концов, не Праматерь, когда-то голословно заявившая, что у нее нет сердца. Как такового, может, и нет — просто потому, что Праматерь вся — одно большое, стокилограммовое сердце. А сердца у сердца, как известно, не бывает. Такие, как Праматерь, рождаются раз в сто лет (или живут вечно). Елизавета же — самая обычная. С тщедушными мозгами, тщедушными мечтами и общей человеческой несостоятельностью. Даже к совершенно неповинным в ее терзаниях старикам она не может относиться ровно. Накричит на них на пустом месте, а потом увидит вдруг их тонкие птичьи шеи, трясущиеся головы, набухшие вены на руках — и тут же расплачется, начнет заискивать и лепетать всякую чушь. Отвратительно! Но еще ужаснее, что старики готовы плакать, заискивать и лепетать всякую чушь вместе с ней. Ну кто тут выдержит? Кто? Елизавета не хочет выдерживать, она хочет просто жить — и желательно подальше от старости во всех ее проявлениях. Как живет, к примеру, Т.Т. ТТ — новый кумир Елизаветы. Хотя вернее будет сказать — ее первый кумир. До встречи с ТТ Елизавета совершенно не понимала, как можно фанатеть от какого-то там исполнителя хрен знает чего. Таскать повсюду его диски, орать его песни под душем и сидя на очке; воспринимать его немудреные на два притопа — три прихлопа тексты как откровение Господне. А еще собирать все связанное с ним — открытки, значки, постеры, стикеры, автографы, билеты с концертов, статьи о личной жизни, вкусах и предпочтениях, хвалебные рецензии в журналах (разгромными рецензиями показательно подтирается задница, или они спускаются в унитаз, рвутся на клочки и торжественно сжигаются в пепельнице). Приветствуется также великое стояние у служебного входа спорткомплексов, клубов и развлекательных центров. В толпе таких же «ипанашек и мудофелей», жаждущих только одного — увидеть свое божество. Ипанашки и мудофели орут, визжат, протягивают к божеству дрожащие клешни, бьются в падучей, требуют оставить роспись на лбу и животе. Часть из них принимается раскачивать машину божества, часть ложится под колеса. Потом обе части соединяются у заднего бампера и бегут за машиной еще километров семьсот, непрерывно скандируя: «Мы тебя любим!» Оторваться от них удается только в районе Ханты-Мансийска, и то, выпустив по ним ракету с ядерной боеголовкой на борту. Не-ет, наличие кумира — первая ласточка психического нездоровья. И вот теперь в маленькой, но чрезвычайно важной, ключевой для осмысления пьесы роли психопатки выступает она — Елизавета Гейнзе. Не заслуженная, не народная, не любовница режиссера — просто статистка. Единственное, что ее извиняет: ТТ — не такая, как все. Она другая. Der anderer.[10] Или все-таки die? Проклятые артикли, но сути дела это не меняет. Она — другая. Как инопланетянка, как дельфин. Она не такая, как все те надувные динозавры, что скачут в телевизоре с утра до вечера, тряся грудями и подбрасывая ноги выше головы. Она не поет о любви, которая рифмуется с поцелуйчиками, розочками, ресторанчиками и люкс-вагончиками в Лондончик или Амстердамчик. Она вроде бы вообще не поет о любви, но все, что она поет, — любовь. Она знает все ответы на все, даже еще не заданные вопросы. И она знает все слова. В том числе изобретенные в других галактиках и в других измерениях, если они существуют. То, что поет ТТ, можно рассматривать как инструкцию к применению. По борьбе с одиночеством, брошенностью, неприкаянностью, суицидальными порывами, потерей близких, потерей нравственных ориентиров. И по борьбе с грязной посудой в раковине тоже. Единственная инструкция, не предусмотренная в текстах ТТ, — как наконец перестать жрать сладкое. Собственно, почему вопрос сладкого должен волновать ТТ? Подобно инопланетянке, она питается соединениями водорода и гелия; подобно дельфину — придонными рыбами. И при этом ТТ выглядит, как человек. Как девушка, занимающая свое определенное место в возрастном промежутке между самой Елизаветой и Праматерью. Наверное, она все-таки ближе к Праматери, точнее определить невозможно. Конечно, биографические данные ТТ не являются закрытой информацией. Любой из тысячи фанатских сайтов (официальных и неофициальных) в состоянии выкатить и поставить на рельсы целый состав крупных и мелких подробностей ее жизни. И дата рождения ТТ далеко не единственная из дат, там присутствующих. Освещены также год, когда она пошла в школу, и год, когда она ее закончила. Год ветрянки и коклюша, год первой царапины, год расставания с молочными зубами; далее, в порядке хронологии, следуют год первой влюбленности, первой мастурбации, первого сексуального контакта. И, конечно же, самый благословенный год, открывающий новую эру в истории человечества: год, когда она сочинила первую песню. Елизавета не посещает сайты ТТ принципиально, — чтобы, не дай бог, не столкнуться с легионом пасущихся там с утра до вечера ипанашек и мудофелей. Так же принципиально она не посещает проходящие с аншлагом редкие концерты ТТ. Она не приобретает журналов и газет с очередной порцией сводок архангельской битвы своего кумира с многочисленными пороками и искушениями. И это переводит отношения Елизаветы и ТТ в разряд завидного астрального эксклюзива. Да-да, между ничтожной человеческой песчинкой Гейнзе и великой черной дырой ТТ не существует посредников! Музыка ТТ вливается непосредственно в Елизаветины уши. ТТ поет только для нее и ни для кого больше! К подаренному Праматерью диску прибавилось еще три (полная коллекция альбомов, выпущенных ТТ), но и на этом Елизавета не успокоилась и приобрела еще и МР-трюху. Все-все-все альбомы плюс бонусные треки, плюс два видеоклипа, плюс интервью, данное корреспонденту русской версии журнала «ESQUIRE». Да, и постер! У Елизаветы есть целый постер с изображением ТТ! Он достался ей в результате одной-единственной нечистоплотной сделки с отечественной периодикой. Увидев на развале у метро какой-то тупорылый журнальчик с призывной надписью «Т.Т.! ПОСТЕР ВНУТРИ!», Елизавета не удержалась и вступила в разговор с продавцом, красноносой и краснощекой женщиной в черной стеганой жилетке, наброшенной на зеленое драповое пальто. — А вам нравится Т.Т.? — понизив голос до интимно-доверительного, спросила Елизавета. — А кто это? Глупая хуторская бабища понятия не имеет, кто такая ТТ! Елизавета едва не задохнулась от возмущения. — Как же… Это певица. Она просто фантастическая… — Господи… — хуторское недоразумение подняло на Елизавету глаза, и в них отразилась вся скорбь мира. — Да их же мильон, разве за всеми уследишь? И ТэТэ, и МэМэ всякие, и ХэЗэ… Слушать это невыносимо. — Она… Не всякие там ХэЗэ! Она единственная. — Брать-то что-нибудь будешь?.. Все еще коченея от благородного гнева, Елизавета за пятнадцать рублей купила журнал с постером. Журнал был немедленно выброшен в урну, а постер перекочевал — сначала в сумку Елизаветы, а затем на почетное место над ее кроватью. Раньше там висел эстамп «Банковский мостик», затем — афиша питерского зоопарка с вараном, мартышкой и быком зебу; затем — афиша к спектаклю Театра им. Комиссаржевской «Самоубийство влюбленных на острове сетей», в свое время Елизавета очень хотела попасть на него, но так и не попала. Теперь пришла очередь ТТ. У постера с ТТ есть два существенных недостатка. Во-первых, он — двусторонний. На обратной стороне изображена бессмысленная певичка Катя Лель. Или Катя Дрель, что больше соответствует истине. Соседство ТТ и одной из сонма надувных динозавров кажется Елизавете оскорбительным. Во-вторых, постер мятый. Сказываются последствия нахождения — пусть и недолгого — в безалаберной Елизаветиной сумке. А до этого — в подметном журналишке, где постер пребывал сложенным вчетверо. Чтобы хоть как-то исправить положение, Елизавета прогладила его утюгом: не со стороны ТТ, разумеется, а со стороны Кати. Эта-то все стерпит! В общем и целом примятость ушла, но вредоносные сгибы остались. Их хорошо видно по утрам, когда на ТТ падает луч солнца или просто проливается свет из окна. Но лучше смотреть на нее вечером, когда изъяны не видны. Собственно, Елизавета и смотрит на ТТ вечером, пытаясь обнаружить в ней что-то дельфинье, что-то инопланетное. То место, откуда начинается река. Тот пирс, у которого бьется о сваи лодка. С каждым днем экспедиции, предпринимаемые Елизаветой вглубь сфотографированной и отретушированной ТТ становятся все длиннее, их категория сложности все увеличивается, но результат от этого не становится менее плачевным. Ничего с этой ТТ неясно, ровным счетом ничего! Вот если бы увидеть ее близко, живую, из плоти и крови — тогда бы все встало на свои места! Елизавета, о счастье! — сразу же смогла бы распознать настоящее у нее внутри. Как распознала когда-то мир Праматери Всего Сущего, а потом мир ее старух. Но для того, чтобы увидеть ее близко и живую, пришлось бы а) купить билет на танцпол, этот вольер, где беснуется стадо наиболее одержимых и наименее обеспеченных фанатов. Ничего хорошего на танцполе случиться с Елизаветой не может: ее начнут толкать, исподтишка бить под коленки и требовать, чтобы она отвалила подальше, потому как своей фельдфебельской спиной загораживает весь обзор; б) ждать звезду у служебного входа вместе с толпой невменяемых зомби, не подозревая, что она уже давно покинула площадку через центральный или вообще улетела на вертолете МЧС; в) поступить на журфак, с отличием его закончить, получить приглашение в не очень популярный журнал, затем перейти в более популярный журнал, затем перейти в самый популярный и авторитетный журнал (русскую версию чего-то там английского или американского), получить задание проинтервьюировать ТТ (или самой инициировать это задание) — и еще не факт, что ТТ на интервью согласится; г) основать промоутерскую компанию или как там называются компании, занимающиеся организацией гастролей тех или иных артистов? Неважно. Когда компания будет основана, Елизавета начнет с малого — приглашений в Россию Стинга, Эрика Клэптона, цирка Зингаро, японских барабанщиков и трио «Лас Кетчуп». А потом, заработав деньги и авторитет, с величайшими предосторожностями выйдет и на ТТ; д) завершить обучение на курсах телохранителей, стать первой в выпуске, пройти стажировку в МОССАД, ФБР и в отдаленном тибетском монастыре, обзавестись нунчаками, сюрикенами и самурайским мечом; обзавестись шестизарядным кольтом, выносящим мозги с расстояния в километр; устроиться телохранителем у жены Джорджа Буша и получить рекомендацию; устроиться телохранителем у самого Джорджа Буша и получить три рекомендации — от него, его жены и начальника его службы безопасности; и уже после этого предложить свои скромные услуги ТТ; е) устроиться горничной или портье в гостиницу, где она останавливается. Но как выяснить, в какой гостинице она останавливается? Нет-нет, встреча с ТТ еще более недостижима, чем встреча с Женщиной-Цунами, в ее монакско-папертном варианте. Остается довольствоваться тем, что есть. Лицом ТТ, ее руками и частью туловища. На постере ТТ обнимает себя руками за плечи. Худыми руками за худые плечи. Елизавета как-то пыталась воспроизвести эту сногсшибательную, единственную в своем роде позу перед зеркалом — получилось чудовищно. Ей мешало все: грудь, предплечья, руки сами по себе, и, конечно же, плечи. При желании руки дельфиньей ТТ смогли бы дотянуться до позвоночника и сомкнуться на нем; рукам толстожабьей Елизаветы Гейнзе такое и не снилось. Руки ТТ — это скоростные, обтекаемокосмические, сверкающие серебром европейские экспрессы. Руки Елизаветы — тихоходные нелепые дрезины, курсирующие по территории комбината «Вторчермет». Красива ли ТТ в общепринятом смысле слова? Ее лицо не так совершенно, как лицо Праматери Всего Сущего, — оно угловатое, жесткое, лишенное всяческих сантиментов. Над лицом Праматери трудилась кисть старого мастера, по ходу открывшего для мировой живописи технику лессировки и сфумато. Лицо ТТ напоминает набросок углем. Немного небрежный, но исполненный внутренней силы. ТТ — сильная. Сила здесь — определяющее слово. Сильна ее музыка. Эмоции, которые она вызывает, тоже сильны. А сила ее текстов вообще вне конкуренции. Елизавете хочется повторять их на разные лады, причем без всякого повода. Особым же шиком считается попадание снаряда, нашпигованного цитатами из ТТ, точно в цель. Целью может служить все, что угодно: ситуации, настроение, погодные и душевные катаклизмы. По части меткости стрельбы начинающей артиллеристке Елизавете Гейнзе нет равных. Ее зенитно-ракетный комплекс никогда не простаивает, гашетка постоянно горяча, а из пустых гильз давно пора сложить скифский курган. Первыми замечают неладное Пирог и Шалимар. — Слушай, Лизелотта, а чего это ты такое сейчас ввернула? — спросила как-то Пирог, накрытая прицельным огнем из Елизаветиного зенитно-ракетного комплекса имени ТТ. — Это цитата, — радостно откликнулась Елизавета. — Да ну… Лажовая какая-то цитата. — А, по-моему, она довольно точно характеризует твои бодания с этим типом с кафедры… Про которого ты рассказывала… — И чья же это цитата? — вклинилась в разговор Шалимар. — Ну не Шекспира, ясно, — Пирог надула губы. — И не Иосифа Бродского. — Это круче, чем Шекспир! Это Т.Т.! Стоило Елизавете произнести сакральное имя, как Пирог с Шалимаром уставились на нее так, как будто видели впервые. Букет чувств, появившийся на их физиономиях, выглядел не слишком презентабельным — сплошь сорняки, осот и верблюжья колючка, да еще какие-то мерзкие членистоногие, висящие на стеблях. — А ты зависаешь на Т.Т.? — Пирог скорчила такую мину, как будто и вправду проглотила членистоногое. — Зависаю. А ты против? — Нет, но… — Ты даешь, Лайза! Это же полный отстой! — обычно Шалимар выступала с позиций, прямо противоположных позициям Пирога, и если в чем-то они и сходились, то только в вопросах внешнего вида их несчастной подруги Гейнзе: ей нужно сбросить с себя кэгэ пятнадцать как минимум. — Почему же отстой? — Елизавета затряслась мелкой дрожью. — Да потому, что она на всю голову больная! Хамка трамвайная! Алкоголичка, кокаинщица!.. Ты райдер ее читала? Он в инете выложен, любой может ознакомиться. У нее там прямо так и записано: за два часа до выступления — канистра свежесваренного пива, доставляется самолетом прямиком из Праги. За час — два стриптизера и один трансвестит, похожий на Мэрлин Монро. Пока эта твоя… трахает стриптизеров, трансвестит поет караоке. А кокаином посыпается дорожка от гримерки к сцене. Она ползет по ней, все сгребает ноздрей и вываливается к публике, представляя себя Дженис Джоплин. — Кто такая Дженис Джоплин? — Елизаветина дрожь усилилась. — Да я почем знаю! Какая-то певица американская. Умерла от передоза наркоты лет сто назад. Теперь, видать, реинкарнировалась в этой твоей… Пирог явно сожалеет, что не она, а Шалимар выступает в роли добродетельной птицы Сирина, чья песнь призвана отвлечь Елизавету от ТТ и направить ее в другое, более конструктивное русло. Пирог и сама хотела бы стать такой птицей Сирином, на худой конец — Алконостом. — А я про кокс ничего не слыхала… Только про гашиш и экстази. — У тебя, Пирог, устаревшие данные! Гашиш и экстази были раньше. А теперь она приподнялась на даунах типа нашей Лайзы, перешла на кокс и вконец обурела. А слушать ее вообще невозможно. В такую депру вгоняет… — Во-во… Депрессняк еще тот, — поддакнула Пирог. — Ну так слушайте Катю Дрель и всех остальных по списку. Там никакого депрессняка, одно ярко выраженное слабоумие, — беззубо огрызнулась Елизавета, мечтая лишь об одном: на минуту перевоплотиться в Праматерь и выдать обидчицам ТТ по первое число, запустив в них кольца, булавы и горящие факелы. — А при чем здесь эти? Я вообще джаз слушаю, — и здесь Пирог не преминула выказать свое превосходство над подругами. Откусить хотя бы крошку от железобетонного Пирога не представлялось возможным, и Елизавета перекинулась на главный раздражитель: — А ты, Шалимар, видимо, предпочитаешь классику? — Угу-угу. В современной обработке. — Да брось ты, Лизелотта, — Пирог простерла ладони над столиком с алкогольным коктейлем Шалимара, безалкогольным своим и наполовину съеденным вишневым пирогом Елизаветы. — Нашла из-за чего собачиться с друзьями. Тоже мне, повод. — Повод, — заупрямилась Елизавета. — Она — это я. То, что я чувствую каждую минуту. Чувствую, а выразить не могу. А она выражает. Резюме Шалимара последовало незамедлительно: — Охренеть! — Да уж, — присоединилась к Шалимару Пирог. — Ты, по-моему, перегибаешь палку. Послушать на досуге песню-другую еще куда ни шло, но чтобы так влипать… — Да это из-за работы ее дурацкой. С ней живьем в землю закопаешься, а эта заслуженная работница искусств еще пару лопат сверху подкинет и утрамбует все хорошенько!.. — Ты прямо у меня с языка сняла, Шалимар! Работу нужно менять, Лизелотта, а то ты окончательно свихнешься. Деградируешь на хрен. Теперь обе они — и Пирог, и Шалимар — в курсе Елизаветиной социально-геронтологической жизни. Не так давно Елизавета, окрыленная сентенциями ТТ о том, что нужно быть собой и ровным счетом ничего не бояться, открыла подругам место своей работы. И добавила, что вполне ею довольна и ощущает собственную значимость и востребованность. Елизаветино признание произвело на Пирога с Шалимаром удивительный по силе эффект. Они синхронно разинули рты и минуту с небольшим переваривали сказанное. Затем Шалимар выразилась в том смысле, что Лайза слегка тронулась умишком и надо бы напрячься и привести ее в чувство, пока не поздно. А более обстоятельная, встроенная в корпоративную действительность Пирог добавила: тебе, Лизелотта, требуется психоаналитик, нужно же как-то поднимать твою удручающе низкую самооценку! Психоаналитик, ага. С его мудовыми советами написать на бумажке полный перечень собственных проблем, пороков и комплексов, а потом эту бумажку торжественно сжечь. Или съесть — в зависимости от квалификации психоаналитика и количества денег, ухлопанных на сеанс. Если денег заплачено меньше, чем ожидал психоаналитик, — придется есть!.. Примерно так же, как психоаналитик, Елизавете необходим диетолог-практик с его не менее мудовой теорией «голой правды». Следуя этой теории, Елизавета просто обязана каждое утро подходить к зеркалу обнаженной, внимательно осматривать себя и ужасаться. И со всех ног бежать к корыту с приготовленным заранее завтраком-обедом-ужином: одна треть протертой свеклы, одна треть пареной брюквы и одна треть печеной Магеллановой редьки. Можно, конечно, забить на корнеплоды (они вызывают отрыжку и бурление в животе) и сосредоточиться на обезжиренном твороге и отбивных из сои. Но тогда понадобится еще один дополнительный костыль в виде плаката с супер-моделью… э-э, неважно, какой именно супермоделью, потому что вместо ее головы приклеивается фото своей собственной. Эта девушка-мутант торжественно лепится к холодильнику и выступает заградительным щитом и противотанковым надолбом на пути к вредным продуктам, окопавшимся в холодильнике. Три ха-ха! Елизавета на такие дешевые уловки не ведется. И плевать ей, что Пирог с Шалимаром думают о ее работе. Они всегда утверждали, что Елизавета им небезразлична, что они обеспокоены ее судьбой, настроением и самочувствием. Узнав о смерти Карлуши, они обещали навестить ее в самое ближайшее время, но появились только спустя полтора месяца. Пирог якобы корячилась в институте и загибалась в поисках перспективной работы. А Шалимар якобы не вылезала из Москвы, Праги и Таиланда, которые без нее ну просто перестали бы существовать. Надо было выпихнуть их из своей жизни еще тогда: таких друзей за хер, да в музей, как выражается Праматерь. И, в общем, она права. Но других друзей (подруг) у Елизаветы Гейнзе нет. Праматерь Всего Сущего ей не подруга. При всем Елизаветином благоговении, преклонении и просто человеческой симпатии. И при том, что Елизавета, сама того не замечая, перенимает у нее повадки, словечки и манеру общения. Совсем недавно она выдала Пирогу, делившейся с ней размышлениями по поводу «одного интересного места при человечке, сидящем на малом бизнесе, — стоит ли к нему пристраиваться или лучше подождать другой вариант, связанный с человечком, сидящим на крупном бизнесе?»: — А этот… Хер Верёвкин, который на малом бизнесе… Он с перспективой или нет? — Вроде с перспективой. — Ну и хули драцену чесать? Пристраивайся, конечно. Пирог слегка оторопела от столь залихватских Елизаветиных высказываний, но все же нашла нужным переспросить: — А под «драценой», прости, ты что имеешь в виду? — Ну… — смутилась Елизавета. — Я имею в виду передок. В анатомическом смысле это… — Не надо. Я уже поняла про анатомический смысл. Где ты только набралась такого жлобства? Никакое это не жлобство! Это кольца, булавы, горящие факелы, призванные складываться в воздухе в один занимательный узор. Елизавета покусилась на них, воспользовавшись отсутствием Праматери и тайком проникнув на манеж. И теперь, при некотором скоплении народа, пытается жонглировать, хотя и понимает где-то внутри: пока получается неважнецки. Совсем неорганично. Без свойственного Праматери куража. Нет, Праматерь ей не подруга. И ТТ не подруга. Стоит только Елизавете представить обратное (ТТ — подруга, подруга!), как у нее сразу же начинает бешено колотиться сердце, неметь кончик носа и на глаза наворачиваются слезы. Это намного более волнующе, чем ее обычные квелые рассуждения из серии в состоянии ли она полюбить первого попавшегося черта лысого. Неясно лишь, что предполагает формат дружбы с нереальной, недостижимой ТТ. Об обычных пироговско-шалимаровских праздных посиделках в кафе и речи не может возникнуть! Это Шалимар мнит себя new-Кэрри Брэдшоу. Это Пирог мнит себя new-Наоми Кляйн, или какой-нибудь навозной интеллектуалкой с Манхэттена, или специалистом по слиянию и поглощению с Уолл-Стрит. А здесь — не Манхэттен, не Уолл-Стрит!.. И Пирог остается Пирогом, а Шалимар — Шалимаром, во что бы они не вырядились и что бы там себе не представляли. Нет, вариант кафе отпадает сразу, а вместе с ним и вариант похода в Ботанический сад, к дереву под названием «бесстыжее». Пирог и Шалимар любят фотографироваться с этим деревом в обнимку, и Елизавета без устали щелкает обеих. Потом они идут на альпийскую горку (выбор Пирога) и в уголок, имитирующий японский сад (выбор Шалимара), а потом отправляются в кино. Кино. Сходить в кино с ТТ — еще одна бескрылая мечта, нисколько не приближающая их дружбу. С другой стороны, кино может дать образец таких или примерно таких высоких отношений. «Тельма и Луиза» с Джиной Дэвис и Сьюзен Сарандон. «Бандитки» с Сальмой Хайек и Пенелопой Крус. Но история Тельмы и Луизы выглядит слишком мрачной. А история бандиток — слишком водевильной на фоне вечной российской мерзлоты. И потом, ТТ априори лучше, чем все вышеперечисленные героини, вместе и по отдельности. А Елизавета, соответственно, хуже. Много хуже любой из четверых. Толще, неповоротливей, некрасивей — и даже ее юный возраст не спасает. Как еще начинается дружба? Ну-у… Как общение двух абсолютно равных по интеллекту людей (здесь само собой выплывает убийственное сопоставление ничтожной песчинки и всепоглощающей черной дыры, так что иди, отдыхай, Элизабэтиха). Как общение людей, чьи мысли и чувства созвучны друг другу. И чьи мысли и чувства друг другу интересны, ты еще здесь, Элизабэтиха? Нишкни! Пшла вон!!. На случай, когда все возможности возникновения дружбы исчерпаны, а подходы к ней забаррикадированы, у Елизаветы имеется последний джокер в трусах. А именно — благодарность! Дружба может произрасти и заколоситься на почве обычной человеческой благодарности. Вот бы спасти ТТ от серьезной опасности или (что намного предпочтительнее) от верной гибели! Вопрос состоит лишь в том, как, когда и где может состояться акт спасения. Нужно что-нибудь неординарное, что-нибудь из ряда вон. А с этим как раз проблемы. Плавает Елизавета, как топор (детский круг в виде уточки на себя уже не напялишь); в горящий дом войти сможет, а вот выйти — при ее расторопности — получится только пылающим факелом. Она могла бы заслонить ТТ от пули, но где взять пулю, а заодно локальный конфликт, спровоцировавший пулю? Вряд ли ТТ поедет с гастролями в раздираемые гражданской войной и междоусобицами Сомали, Нигерию или индийский штат Пенджаб. При ядерном взрыве и авиакатастрофе (тьфу-тьфу-тьфу, не про нас будет сказано, как выражается Праматерь) помощь никому уже не понадобится. Есть слабая надежда на катастрофу железнодорожную, и тут Елизавета видит себя ползущей от места подрывадеформации рельсов в сторону приближающегося локомотива. В руках Елизаветы зажат платок-арафатка… нет — лучше сине-серый газовый шарф, подаренный Пирогом… нет — лучше желто-оранжевый газовый шарф, подаренный Шалимаром… Нет, пусть все-таки будет арафатка. Елизавета, презрев угрозу смерти, ползет навстречу локомотиву, стараясь предупредить машинис… Стоп, а почему, собственно, ползет? Она бежит. Бежит! Елизавета, презрев угрозу смерти, бежит навстречу локомотиву с запредельной антилопьей скоростью 60 кмчас, стараясь предупредить машиниста и размахивая, как больная, арафаткой. Но, не рассчитав силы, на ходу врезается в состав и сталкивает его с рельсов к ебеней матери… Три ха-ха! Гы-гы! Она совсем не это имела в виду. Но по-любому, железнодорожная катастрофа все-таки тухляк. Народищу там полно: не только ТТ в роскошном пульмановском вагоне, но и бандиты стоп-менеджерами в спальных, помощники прокуроров в купейных, и студенты с фермерами в плацкартных. Как ТТ поймет, что Елизавета совершила свой беспримерный подвиг для нее, а не для кого-нибудь другого? И вдруг она вообще не ездит в поездах, а предпочитает самолеты? Еще можно спасти ТТ от медведя-шатуна, распоясавшегося льва, двух голодных леопардов, трех голодных крокодилов (Елизавета выбегает наперерез подлым тварям, потрясая бумерангом, двустволкой, трубкой для метания отравленных шипов и автоматом «узи»). Но как подтащить к зверям-людоедам саму потенциальную жертву? Непонятно. Она же не дура, залезать к ним в пасть! Она — не дура. А Елизавета — дура конченая. Дура, а не пожарник, не охотник, не спасатель Малибу. Единственное, что она в состоянии сделать, — героически измерить давление у ТТ и посчитать ей пульс. Героически закапать ей глаза глазными каплями. Героически приготовить для нее отвар из корней солодки на водяной бане. И на этом можно закрывать тему с чудесным спасением и волшебной дружбой. Счастье было ярким, но недолгим, как выражается Праматерь. В ТТ, как и в Праматери Всего Сущего, нуждается целая прорва людей. И сосредотачиваться на ком-то одном у них не хватит ни времени, ни сил. И обижаться тут нечего. Елизавета не обижается. Тем более что от привычки считать своими друзьями лишь Пирога с Шалимаром пора избавляться. Не так давно у нее появился еще один друг. Вернее, он существовал в Елизаветиной жизни и раньше. Но не в качестве друга, а в качестве клубка не очень-то крепких, блеклых ниток, в которых то и дело запутывались самые разные Елизаветины чувства — жалость, раздражение, презрение, ненависть. Теперь все это ушло, осталось — не жалость даже — сожаление, что все обстоит именно так. Что нитки истончились, то и дело рвутся, распадаются на волокна прямо в руках и исчезают бесследно. О том, что в скором времени исчезнет сам клубок, Елизавета даже думать себе запретила. Пусть все идет, как идет. Будем решать проблемы по мере их поступления. Когда все это началось? Когда Илья впервые назвал ее Онокуни. Это было не самое подходящее время для начала. Елизавета находилась тогда в раскаленной безводной пустыне Карлушиной смерти. Посреди арктических льдов Карлушиной смерти. В тени и на солнце Карлушиной смерти. Она не стала взрослее — ведь взрослый человек, даже понимая страшную несправедливость ухода родного существа, не обвиняет в этом все остальные существа, неродные. А Елизавета обвиняла. Это было сродни приступам странной жестокой болезни — она накатывала внезапно, в самых неподходящих местах. Добро бы только на улице, наполненной незнакомыми людьми, когда каждый первый казался Елизавете менее достойным жизни и солнечного света, чем Карлуша. Но это несколько раз случилось в тот момент, когда она была у стариков. И только невероятным усилием воли ей удалось сдержаться, не обрушить на их старческие головы весь гнев и всю ярость. С Ильей сдержаться не удалось. Это произошло на десятый день после похорон. А до этого был девятый, и Елизавете страшно хотелось провести его хоть с кем-то, помянуть Карлушу не в одиночестве. Вариант Коки-Лёкиного присутствия она малодушно отвергла, несмотря на его гобой, на «опустела без тебя Земля». Был сильный расчет на Праматерь, но Праматерь оказалась страшно и уважительно занята. Сначала она телефонировала Елизавете, что с самого утра бегает по делам Аркадия Сигизмундовича (надо же его пристраивать, в конце концов!), затем у нее образовалось еще несколько текущих и совершенно неотложных дел, но к вечеру… К вечеру она обязательно постарается заскочить хотя бы на полчасика. Вечером случилось незапланированное несчастье со скандалисткой Лялей. Она упала и не смогла подняться. Старухи тоже не смогли ее поднять и в панике позвонили Праматери. Та вызвала «скорую», и «скорая» констатировала у бывшей проводницы кровоизлияние в мозг. Инсульт, коротко сообщила Праматерь, приехать никак не получится, извини. Это ты извини. Весь вечер Елизавета думала: как же случилось, что Карлуша, такой обаятельный, такой выдающийся и неординарный человек, не оставил после себя скорбящих друзей, учеников и последователей? А оставил одну, весьма сомнительного качества, дочь, которая не в состоянии даже устроить для него приличный день поминовения. Час поминовения, минуту? Нет-нет, это несправедливо по отношению к Карлу Эдуардовичу Гейнзе. И дела вовсе не так мрачны, как ей кажется. Наверняка в большом городе найдется несколько человек, которые вспомнят о нем с доброй улыбкой, с поцокиванием языка: «Э-эх, знавал я одного парня, Карла Гейнзе! Это, я вам скажу, был потрясающий человеческий экземпляр. Ну и корки он отмачивал — кино и немцы!» И пусть они вспомнят о Карлуше не сегодня, а через месяц или год, или вчера, третьего дня, десятилетие назад, — но все же вспомнят. Возможно, их будет не несколько человек, а несколько десятков или сотня. И в каждом из этих ста случаев Карлуша будет оживать, браться за свой «WELTMEISTER», браться за бутылку водки, ворчать, капризничать, дуться, отпускать шуточки, играть в лотерею, справляться с ролью отца, справляться с ролью маленького потешного немца, мечтать о Германии и о многом другом, что делает его Карлушей — никем иным. И где сейчас старина Карл Гейнзе? Жив ли, курилка? Должно быть, все с ним в порядке. Он-то собирался жить вечно!.. Что ж, пусть так и думают. Елизавета не станет никого разочаровывать. В общем, ей удалось переступить через девятый день и даже закончить его на достаточно светлой минорной ноте. А потом наступил день десятый, в котором все пошло наперекосяк. С самого утра, когда Елизавета отправилась в поход за мобильным телефоном. Мобильник и до этого был Елизаветиной идеей fix, но воплотить ее в действительность не представлялось возможным из-за Карлуши. И все разговоры о том, что связь нужна ей по работе, что человек без сотового просто-напросто оказывается выключенным из жизни, проходили в пользу бедных. Карлуша был глух как к Елизаветиным мольбам, так и к хитрым ее уловкам типа: а давай купим сразу два мобильника — тебе и мне, и постоянно будем звонить друг другу, и знать, кто где находится. Разве это не здорово? Ничего здорового в ситуации с двумя мобильниками Карлуша не видел, наоборот — их появление послужило бы предвестником холеры, бубонной чумы, Апокалипсиса хотя бы в одной, отдельно взятой семье. «Вот помру, — торжественно объявлял Карлуша. — Тогда покупай хоть десять телефонов. Но пока я жив, этой гадости в нашем доме не будет». Елизавета вздыхала, пробовала огрызаться и взывать к Карлушиному здравому смыслу, один раз даже пустила слезу — все было напрасно. И она смирилась, как мирилась всегда со всеми чудачествами Карлуши, со всеми коленцами, которые он выкидывал. Единственное, что она могла себе безбоязненно позволить, — недолгое зависание в салонах сотовой связи, у витрин с самыми что ни на есть распоследними модификациями аппаратов, чего только в них нет, просто уму непостижимо!.. Зависание оканчивалось ровно в тот момент, когда к Елизавете подваливал менеджер с приклеенной к зубам улыбкой и преувеличенно бодрым голосом говорил: — Интересует какая-то конкретная модель? Показать что-нибудь? — Нет-нет… Я просто смотрю… — лепетала в ответ Елизавета. И, сгорбившись и шаркая ногами, стремительно покидала салон, прекрасно зная, что менеджерова улыбка, оттолкнувшись от зубов и сделав кульбит, тут же превратится в гримасу: и ты туда же, толстая жаба, телефон тебе подавай. Ходит тут понапрасну, волнует Вселенную и персонал!.. Теперь Карлуши нет, и никто не может запретить ей осуществить хотя бы одну свою мечту. Именно с таким настроением Елизавета вышла из дому, имея в кошельке пять с половиной тысяч рублей. И четкое представление о том, что конкретно ей нужно. Не самая дорогая модель, по и не дешевая. С фотокамерой и полифоническим звуком. И это не все. После того, как телефон будет куплей, начнется самая волнующая часть сегодняшней акции. Она отправится в ближайший к салону пункт по закачке в мобильники всякой милой чепухи: мелодий, рингтонов и java-игр. Java-игры не слишком-то интересуют Елизавету, рингтоны и мелодии куда важнее. Наверняка в списке обнаружится несколько песен ТТ, она выберет именно их — и парни, сидящие на закачке, посмотрят на Елизавету с большим уважением. А потом… Потом она раздаст свой номер сотового всем желающим, прежде всего Пирогу, Шалимару и Праматери Всего Сущего. И не поленится написать его на бумажках красивым почерком, крупными печатными буквами. Количество бумажек полностью совпадет с количеством Елизаветиных стариков, они будут вручены с соответствующими комментариями. Положены под стекло на столе, прижаты магнитом к холодильнику, заткнуты за край трюмо, за электропроводку в коридоре, за выцветший портрет Лидии Скобликовой, олимпийской чемпионки Инсбрука по скоростному бегу на коньках. Можете звонить в любое время, скажет старикам Елизавета. Завалить сразу двух зайцев, вот как это называется. Как только она окажется в зоне постоянной досягаемости, старикам станет полегче, хоть бы и морально, — это первый заяц, агути. В ее кармане поселится слегка видоизмененная ТТ — это второй, валлаби. Еще телефон можно класть на столик в кафе, как это вечно делают Пирог с Шалимаром. А еще — высший пилотаж, о-о! бочка, горка, петля Нестерова! — носить его на шнурке. Подтянешь шнурок повыше — и слегка видоизмененная ТТ будет звучать у тебя в легких, опустишь пониже — и она откликнется в животе. Что и говорить, любая часть тела Елизаветы Гейнзе будет несказанно рада ТТ. …Покупка телефона прошла без сучка, без задоринки и даже слегка повысила лежащую под плинтусом Елизаветину самооценку. Впервые она не отиралась у витрины, затравленно глядя по сторонам. И не бросалась прочь от продавца, как будто он не продавец вовсе, а больной проказой маньяк-убийца. Нет, Елизавета вела себя более чем достойно. Она ткнула пальцем именно в тот мобильник, который давно хотела купить, — раскладушку цвета мокрого асфальта, с серебряными вставками — и произнесла: — Я бы хотела посмотреть вот его. — А что, будете брать? — Возможно, и даже очень может быть. Вопреки подспудным Елизаветиным страхам, больной проказой маньяк-убийца оказался милейшим человеком. Он вытащил ее телефончик из-за стекла, показал Елизавете порядок включения и выключения, все главные кнопки и все основные функции. Он продемонстрировал зарядку, аккумулятор, место, куда вставляется sim-карта, а также объяснил, как эту sim-карту вставить. — Ну что, выписывать чек? — Да, — Елизавета опять, на какую-то долю секунды, почувствовала себя предательницей, но слово «да» было произнесено. Обратного пути не будет, вот он, алтарь! — и не нашлось никого, кто мог бы словом или делом воспрепятствовать браку. Елизавета и ее телефончик, аминь!.. Заплатив за сам телефон, Елизавета потратилась еще и на стартовый пакет (куда ж без него!), на чехол и на шнурок. На висюльку в виде дельфина денег уже не хватило. Да и бог с ней, у Елизаветы есть собственный дельфин. Собственная инопланетянка. Войдя в салон обыкновенной толстой жабой, Елизавета вышла из него толстой жабой mysticos,[11] с новым телефоном, водруженным на шею. Первым делом она набрала Пирога, чей номер помнила наизусть, он заканчивался на mysticos 33. — Алё, Пирог! Это я, Лизелотта! Звоню с собственной мобилы! Только что купила! Забей меня и можешь перезвонить. Затем она позвонила Шалимару, чей номер заканчивался на mysticos 77: — Алё, Шалимар! Это я, Лайза! Звоню с собственной мобилы! Только что купила! Забей меня и можешь перезвонить. Ни одна из подруг-мерзавок не перезвонила ни через минуту, ни через пять, хотя обе синхронно проблеяли: «Ага, ща наберем!» Наверняка столкнулись друг с другом в первые секунды набора Елизаветиного номера, и их аппараты выдали «занято». А потом (как это постоянно бывает) отвлеклись на свои неотложные дела и забыли про Лизелотту-Лайзу — ведь память у них не длиннее джинсовой заклепки! Елизавета (как это постоянно бывает) совсем не обиделась, а с энтузиазмом принялась составлять в уме список для телефонной книжки. Праматерь (дом.) Праматерь (моб.) Пирог (дом.) Пирог (моб.) Шалимар (дом.) Шалимар (моб.) Затем косяком пойдут старики. Их телефоны и адреса записаны на самых разных, не всегда уместных листках, один даже — на дежурной пачке из-под но-шпы. Та-ак… Что еще можно впихнуть в список, чтобы он не выглядел таким куцым? Телефоны райсобеса и лично честного андроида Уразгильдиевой А. А. Телефоны аптек. Кабинетов зубного протезирования. Глазного центра им. Федорова. Все равно получается куце. Что еще? Регистратура районной поликлиники. Гм-м… Осталось добавить морг и ритуальную службу (три ха-ха!), и психологический портрет счастливой обладательницы новенького телефона сложится полностью: ничего личного. То есть — вообще ничего. Елизавета — человек без всякого намека на частную жизнь, разве это не чудовищно? Пораженная этой мыслью, она тут же решила разбавить богадельную чесучу вставками из веселенького ситца: справочный телефон ближайшего кинотеатра; телефон салона красоты в доме напротив, где вот уже полгода рекламируется невиданная доселе услуга — пилинг таинственными (mysticos — да, да!) АХА-кислотами. Телефон главного администратора БДТ… Именно на главном администраторе БДТ кто-то с силой ударил Елизавету под дых. А потом сразу же саданул в ухо и больно дернул за шею. И секунды не успело пройти, как она оказалась стоящей на четвереньках в снежной каше, со звездами, ромбами и концентрическими окружностями в глазах. В животе ухала страшная боль и не хватало воздуха. Ее телефончик, в верности которому она десять минут назад поклялась перед алтарем, исчез. При всем желании она не смогла бы догнать тех двоих парней в черных джинсах и в черных куртках, которые неслись по улице со скоростью, намного превышающей антилопью. Двадцать метров, еще десять — и вот они уже скрылись в подворотне. Воздуха в Елизаветиных легких не прибавилось, кажется, там вообще растеклась какая-то жидкость. Вряд ли эта жидкость (в качестве океанариума) устроила бы дельфинью ТТ, но в тот момент Елизавета совсем не думала о ТТ. Она рыдала. С оттягом, со всхлипами, с завыванием, как же тебе не стыдно, Элизабэтиха? На Карлушиных похоронах ты и слезинки не проронила, и носом не шмыгнула, стояла с каменным лицом. А теперь, по самому ничтожному повод… нет, пусть и не самому ничтожному, но который и рядом не стоял с Карлушиной кончиной, ты так убиваешься! Как же тебе не стыдно, предательница!.. — Стыдно, стыдно, — на все лады запричитала Елизавета, сглатывая слезы и сопли. — Стыдно, стыдно, стыдно… Подниматься она не торопилась, хотя колготки и юбка моментально промокли насквозь, а колени занемели от холода — сидела и сидела на грязной мостовой, спрятав лицо в ладонях. Вокруг нее стал собираться народ: его было не так много, как в случае возможного разбойного нападения на Вайнону Райдер или Кэтрин Зэту-Джонс, но человека три проявили сочувствие и даже сердобольность: Что же вы сидите, девушка, поднимайтесь! А то простудитесь, не дай бог. Телефон увели? Вот сволочи, совсем обнаглели! Телефоны на груди развешивать — только провоцировать этих сволочей. Телефоны надо в сумке носить, подальше от посторонних глаз. Вы это имейте в виду на будущее. В милицию надо заявить, вдруг по горячим следам кого поймают! Я видел, они в подворотню свернули, возле кафе. Может, не ушли далеко… Вы пойдите, посмотрите. Подискутировав на тему сволочей, мобильных телефонов и аховой работы милиции еще минуты три, толпа рассосалась так же быстро, как возникла. А Елизаветины слезы неожиданно высохли, и на смену им пришел мрачный и совсем-совсем нездоровый цинизм. Ну, конечно, будь она Вайноной, будь она Кэтрин-Зэтой, праздные зеваки реагировали бы совсем иначе. Кое-кто из них в мгновение ока переквалифицировался бы в заботливую и кроткую медсестру Флоренс Найтингейл. Кое-кто — в Супермена, Бэтмена и Человека-Паука. Сводный отряд мстителей выкопал бы двух бандитов из-под земли, набил бы им рожи, вышиб зубы, сломал блудливые руки и преступные ноги — и торжественно вернул Елизавете утраченное. И давать идиотские советы насчет «посмотрите в соседней подворотне» никому бы и в голову не пришло. И еще этот телефон… Выходит, Карлуша был прав, когда видел в нем источник повышенной опасности? Елизавета поднялась с колен только тогда, когда окончательно пришла к выводу: кража телефона произошла не просто так, это расплата за своеволие и непослушание. Она, как могла, оттерла грязь с юбки и пальто и выбросила в ближайшую урну коробку из-под телефона вместе с зарядкой, шнурком и чехлом. Но настроение от этого не улучшилось. Оно не улучшилось и в кафетерии, соседствовавшим с подворотней, где скрылся телефон. Туда Елизавета заглянула, чтобы вымыть лицо и руки и привести себя в относительный порядок. — Вы позволите пройти в туалет? — вежливо спросила она у барменши. — А здесь не проходной двор, — ответила та. — Я знаю. Проходной двор рядом. — Вот туда и идите, девушка. У барменши была такая физиономия (харя, ряха, шайба, как выразилась бы Праматерь); такой длинный и узкий, похожий на дверную щель рот (сурло, хайло, как выразилась бы Праматерь), — что Елизавета поняла: никто и никуда ее не пустит. И не только ее. Непревзойденные красотки Вайнона и Кэтрин-Зэта получили бы тот же ответ. И еще сто миллионов красоток вынуждены были бы стоять с Елизаветой в одной очереди, без всякой надежды прорваться за минные заграждения. Есть все же места, где шансы равны у всех! Эта мысль неожиданно развеселила ее и успокоила. И Елизавета посмотрела на жлобиху-барменшу едва ли не с симпатией: — Да мне только руки вымыть. — Закажите что-нибудь и идите мойте. Хоть руки, хоть что. — Там просто человека убили… Ножом пырнули в сердце и еще, кажется, в печень. Я пыталась помочь, да где там… Он не дышит уже. Сказав это, Елизавета и сама обалдела от собственной наглости. Взять и приговорить к смерти человека, пусть и не существующего, — это было слишком. И совсем не в ее стиле. В чьем тогда? Пирога и Шалимара? — нет. Праматери? — возможно, но не факт. Праматерь не стала бы прибегать к таким уловкам, она пошла бы напролом, и дверная щель барменского рта распахнулась перед ней, как обычно распахиваются все двери. И падают все замки. Так могла бы поступить подруга Бельмондо-комика, или, скорее, подруга Бельмондо-героя. А, может, это собственное Елизаветино ноу-хау?.. — Убили? — оживилась барменша. — Да где же? — В подворотне, за углом. Метров пять, не больше. Далее «скорая» с милицией еще не приехали. — Вот кошмар… Минуточку подождете? Елизавета и выдохнуть не успела, а барменша уже толкала входную дверь. В маленьком тесном туалете она ополоснула лицо, смыла с вещей остатки грязи, а когда полезла в карман за носовым платком, обнаружила свернутые вдвое и совершенно незапланированные купюры — полташку и сотенную. Купить в негостеприимном кафетерии чашку кофе, который наверняка окажется разбавленным, плохо сваренным, с желудями, с опилками, с крысиными хвостами, — нет уж, увольте!.. Столкнувшись с барменшей в дверях, Елизавета дружески ей подмигнула: — Ну, что? — Что ж вы врете, девушка! Нет там никакого тела. — Быть не может! Значит, уже увезли. Отойдя от кафетерия метров на двадцать, она принялась хохотать. Так же истерически, взахлеб, навзрыд, как плакала по утраченному телефону. Было в этом что-то неправильное, неестественное; все из-за Карлуши, решила Елизавета. Он бежал от нее в черных джинсах и черной куртке в какую-то недостижимую небесную подворотню. И совершенно не позаботился о том, что она будет делать одна. Не научил ее, как вести себя в горе, как пережить его достойно. Как продевать нитку печальных мыслей о нем в крошечное игольное ушко действительности. Пальцы у Елизаветы достаточно ловкие, у нее острые глаза, но нитка все равно не продевается. А значит, не удастся сшить два совершенно разных по фактуре полотна прошлого и будущего. Бархат и атлас. Гарус и габардин. Коверкот и кисею. Миткаль и органди. Твид и эту… восточную, название которой Елизавета все время забывает, хотя оно очень красивое. Сюзане. Да, твид и сюзане. Сшить одежку для настоящего тоже не удастся. Впрочем, Елизавета никогда и не шила одежку; и швейная машинка «Чайка», стоящая на шкафу в Карлушиной комнате, — неизвестно даже, в рабочем она состоянии или нет. И что теперь с ней делать? Вот странно, при жизни Карлуши судьба машинки нисколько ее не волновала, так почему так заботит сейчас?.. Через этот плебейский, недоношенный агрегат должно проявиться ее отношение к отцу. Она может выбросить ее и тогда — что?.. Она может ее оставить, найти ей более подходящее место, чем пыльный шкаф, и тогда — что?.. Что именно больше бы понравилось Карлуше, что он посчитал бы уважением к своей памяти, а что — надругательством над ней? Никаких особых инструкций для Елизаветы Карл Эдуардович Гейнзе не оставил. Инструкциями ведает совсем другое существо, инопланетный дельфин ТТ. Елизавета — растяпа. Взяла не тот диск! На том, который был нужен ей сейчас, как раз и шла речь о чьей-то красиво зарифмованной смерти: в первой песне и еще в трех. В оставшихся пяти дельфин учился справляться с потерей своего спутника, заново восстанавливал утраченные в скорби особые свойства кожи. И ее обтекаемость, позволяющую двигаться вперед с минимальными затратами. Не душевными, физическими, потому что душевно ТТ затрачивается так, что никому и не снилось. Диск, стоящий в плеере, — не про смерть и ее последствия. Он об обычных вещах. Может быть, не слишком обычных для Елизаветы, по для остальных — точно. Мотоциклетная любовь без шлема, ночь без города, город без дня, день без солнца, солнце без пятен, протуберанцев и короны, но тогда это уже не солнце, это — бывшее солнце, потухшая звезда. Тень потухшей звезды мелькает где-то на заднем плане во второй и одиннадцатой песнях. Не совсем ясно, о чем идет речь — о человеке, дельфине или небесном теле, их контуры сливаются, накладываясь друг на друга. А ТТ во второй и одиннадцатой песнях много грустнее обычного, и в них есть предчувствие чего-то, и небесное тело при этом исключается из списка — нельзя же всерьез грустить по нему!.. Во всех остальных песнях на диске ТТ задирается и провоцирует, перепрыгивает через турникеты в метро, стоит на руках на краю крыши, выскакивает из машин на полном ходу, чешет переносицу кончиком шведского десантного ножа «Моrа». Из всего того, что играючи проделывает ТТ, для Елизаветы доступно только «почесать переносицу», и не исключительным и раритетным шведским ножом, а обычным кухонным. А она еще мечтала о дружбе с дельфином, с инопланетянкой! Наивная чукотская девочка!.. В четвертой по счету песне ТТ пьет виски. Ста пятидесяти рублей, оставшихся у Елизаветы после бесславного похода за телефоном, на виски явно не хватит. Но можно купить что-нибудь подешевле. Пивасик, который обычно берет Пирог. Джин-тоник, который обычно берет Шалимар. Или даже водку, единственный из крепких напитков, который уважает Праматерь Всего Сущего. Но водку, как заведенный, пил и Карлуша. Интересно, если бы он увидел родную дочь с пузырем водяры в руках, он посчитал бы это уважением к своей памяти или надругательством над ней?.. Елизавета решила соригинальничать, оторваться от низменных вкусов Пирога с Шалимаром и от алкогольных предубеждений Карлуши и Праматери. В первом попавшемся магазинчике она приобрела пару алкогольных энергетических напитков и влила их в себя в первом попавшемся сквере. Вкус у напитков был отвратительным: сладким, но с какой-то гнилостной нотой внутри. Как будто эта паточная дрянь заговаривала зубы и хотела казаться лучше, чем есть на самом деле. Как будто она хотела прикинуться дорогущим шампанским или вином. Как будто она ехала в переполненной замызганной маршрутке (в подстреленном пальтишке, в колечке из меди, с журналом о красивой и богатой жизни в зубах) — и пыталась уверить всех, что маршрутка — лишь недоразумение. Чудовищное стечение обстоятельств, а на самом деле вот же она, вот! — трясет отретушированными сиськами и откляченным задом на обложке. Энергии, паче чаяния, в Елизавете не прибавилось, зато в голове поплыл легкий туман, а образ города без дня и дня без солнца, напротив, стал проясняться. ТТ, естественно, не имела в виду Питер, когда писала свои песни. Городов под стать ТТ не слишком много, если вообще такие существуют. Если вообще такие существуют — они являются частью ТТ, а не наоборот. Аксессуаром, любой из которых так не идет Елизавете и так охренительно смотрится на ТТ, будь то кольцо, браслет или медальон с японским иероглифом «дом на пустынном берегу». По зрелому, подстегнутому энергетическим напитком, размышлению, у ТТ совсем иная природа, чем у Праматери. В Праматери нет ничего рукотворного, животные и растения пребывают в восхитительном неведении относительно существования человека и всех бед, с ним связанных. В ТТ… хи-хи-хи, Елизавета не видела ее живьем и не может судить со всей определенностью, хи-хи-хи… В ТТ с людьми тоже не густо. Но много всяких примет, с ними связанных; много всяких вещей, ими придуманных; они были здесь — и ушли, оставив после себя целые завалы. И ТТ мужественно разгребает эти завалы, сочиняя по ходу новую историю человечества. Переделывая механизмы игрушек; заново переписывая книги, в которых из всего текста сохранилось лишь название… хи-хи-хи, вот было бы забавно, если бы ТТ стояла на краю крыши на руках, а Елизавета прогоняла бы передней эти телеги!.. Хорошо, что ТТ не живет в Питере. Ей никогда бы не понравилась улица Красного Курсанта. И Елизавета ненавидела эту улицу и чертов «второй или третий двор». И сегодня ей совсем необязательно было появляться здесь для проверки — жив ли Илья или он наконец оттопырился. Тогда зачем она приползла сюда, после трех часов бесцельных блужданий по городу, еще одной сисястой и жопастой энергетической банки, отягощенная переполненным мочевым пузырем, мыслями о Карлуше и целом мире, отражающемся в дельфиньей спине? Затем. Праматерь — ма-ла-десссс, Праматерь — форрр-рэва! Фразы универсальнее не существует.

*

…Всякое «затем» имеет спою подоплеку. Но мочевой пузырь удаляется сразу, выковыривается за скобки хирургическим путем, дело совсем не в нем, даже думать об этом смешно! Любой, самый отвратительный общественный сортир, любая зассанная подворотня, любой клоачный подъезд со шприцами и на славу потрудившимися гандонами куда предпочтительнее, чем высохший и мумифицировавшийся дом Ильи, хотя там чисто и сливной бачок никогда никого не подводил. При ближайшем рассмотрении Елизаветино «затем» давно хотело почесать кулаки. Провести то, что в борьбе сумо называется «кимаритэ» — завершающий прием, который обеспечивает победу в поединке одному из борцов. Давным-давно (во времена палеолита или во времена мятежной юности японского бога Такамикадзути) она мечтала стать необходимой несчастному Илье, хоть как-то облегчить его страдания, заставить его скучать в свое отсутствие. Последний пункт выглядит чересчур эгоистично, такой себе технический сумоистский ляп, исамиаси или косикудакэ, дисквалификация за него не предусмотрена, но победа всегда отдается сопернику. Илья — ее соперник. Представить его стоящим напротив, на полусогнутых ногах, не так сложно, как кажется на первый взгляд. Дурацкая кепка козырьком назад легко трансформируется в традиционную прическу эпохи Эдо; халат — в пояс маваси. Что же касается сомнительных физических данных заморыша Ильи, то и здесь имеется решение. Если навесить на его скелет всех щенков и котят, которых Елизавета собиралась принести в разное время; все цветы, которыми она рассчитывала украсить его дом; если добавить ко всему этому шесть пудов ненависти, раздражения и желчи, которые генерировал в ней Илья, — перед Елизаветой-дзёнокути предстанет весьма грозный противник. Помощнее и повыше классом. Дзюрё. Макуути. А дзёнокути — фи! Начинающий борец, что-то вроде армейской салаги-первогодка, потенциальной жертвы дедовщины. Мыть, скрести, стирать белье старших товарищей, готовить для них еду — вот что от него требуется, а они при этом будут вести себя как оху.крысы. Илья-дзюрё, Илья-макуути — первый. Давно пора было линять из этой шарашки. Нет, она тянула до последнего, на что-то надеялась, малахольная. Вдруг Илья изменит свое к ней отношение, вдруг она станет необходимой ему? А это так же невозможно, как мелкотравчатому дзёнокути победить великого макуути. В проклятом сумо такое, хоть и редко, но случается. И тогда мелкотравчатый получает свою кинбоси, золотую, мать ее, звезду. «Кинбоси» — самое легкое слово из всех слов, которые Елизавете пришлось зазубрить в нелепой надежде на взаимопонимание с Ильей. Картинка на стене сбила ее с толку. Праматерь-Акэбоно сбила ее с толку. Зубрить специально слова, которые и на языке-то не помещаются, застревают в глотке, — такое Праматери и в голову бы не пришло, и в страшном сне не привиделось. У нее и с русским проблемы, фразы и отдельные их части то и дело падают навзничь вследствие атрофии мышц, и тогда им на помощь приходит ненорматив — румяный и здоровый, как санитар из дурдома. Японские иероглифы могли бы заинтересовать Праматерь только в качестве материала для коронок (старые давно пора менять), они чего, не годятся, Элизабэтиха? Нет? Ну и хер бы с ними. С Японией тоже, потому что в мезозойском мире Праматери никакой Японии не существует. Она еще не придумана. И сумо еще не придумано. А между тем Праматерь уже Акэбоно. Великий чемпион. Лучший из всех. А Елизавета — никто. …Ты сам никто, злобно подумала она, засовывая ключ в замок и с лязгом его проворачивая. Предупредительные звонки (два коротких, один длинный и снова два коротких) остались в далеком прошлом. В том самом прошлом, когда Елизавета еще надеялась, что Илья пошевелится, выползет из своего кресла, совершит хоть какое-то движение, сделает шаг ей навстречу. Не случилось. И она стала открывать дверь сама. Сначала — очень тихо, стараясь, чтобы не звякнул металл, не скрипнули петли. Возле двери она аккуратно снимала ботинки и шла по коридору на цыпочках, не производя излишнего шума. Единственной целью этой предосторожности было желание застать Илью врасплох. Хоть краем глаза увидеть, что же он делает, когда никого — абсолютно никого! — нет рядом. Не случилось. Не случилось подсмотреть сцену в духе Босха или Брейгеля. Когда бесы, маленькие и побольше; уродцы, монстры, порождения больного разума, нечистой совести и разлагающейся плоти водят вокруг Ильи свои хороводы. Вливают в него через воронки странные вонючие субстанции, призванные разогнать и подбодрить его странную вонючую кровь. Но то ли Елизавета двигалась не так тихо и не так быстро, как ей казалось, и монстры успевали смыться, прихватив дьявольские причиндалы, — все было как всегда. Илья сидел в кресле, лицом в избитые снегом и дождем окна. Хорошо бы появиться с другой стороны, предавалась совсем уж несбыточным фантазиям она. Зависнуть перед его постной рожей с той стороны, где небо: на воздушном шаре, аэростате или дирижабле; помахать ему рукой и заорать во всю силу легких: «Привет, сумотори!» Возможно, хоть тогда бы он дернул хотя бы пальцем в знак удивления. Но аэростатам и дирижаблям во «втором или третьем дворе» не развернуться, а воздушный шар стоит слишком дорого. Оставив благородную общезоологическую идею изучения Ильи в естественных для него условиях, Елизавета переключилась на трамвайное хамство, хабальство и жлобство. В духе Праматери, но без ее шика. Не помер еще? — спрашивала она, приходя. Смотри, не помри, — говорила она, уходя. — А помрешь — телефонируй. Ужас ситуации состоит в том, что Елизавета совсем не хамка. Нет существа предупредительнее, заботливее и нежнее. Но Илье, пусть и умирающему, не нужны ее предупредительность и забота. Грубость Праматери нужна, а Елизаветина нежность — нет. Лишь однажды Елизавета увидела тень эмоции на его лице, короткую, с гулькин нос. Когда она, в очередной раз не выдержав его безразличного молчания, сказала: «Все ждешь ее? А она не придет. Никогда не придет. У нее есть дела поважнее, чем ты. Она и думать о тебе забыла. Я тоже скоро забуду и все-все забудут. И пошел ты к черту, вот!» Впоследствии Елизавета сильно пожалела о сказанном. И не только в Илье было дело, хотя обычно потухшие глаза его на секунду блеснули ярким потусторонним светом. Не только в Илье, но и в Праматери Всего Сущего тоже. От слов, произнесенных Елизаветой за версту тащило предательством. Невыносимый, мерзкий запах, его даже с запахом старого козла не сравнить, даже с протухшей рыбой. Божественный нос Праматери учует этот запах сразу и тогда… Что тогда? — Ты бы сходила к Илье, — сказала она Наталье. — А чего с ним? — Да ничего. Все по-прежнему. Но, наверное, он хочет тебя видеть. Потому и со мной не говорит. — Заговорит, — неожиданно пообещала Праматерь. — Откуда ты знаешь? — Елизавета, так же неожиданно, пришла в волнение. — Ты с ним виделась? Была у него? — Забегала как-то раз. Была неподалеку и заглянула. Ненадолго. — И вы говорили обо мне? — Говорю тебе — и десяти минут не посидела. Привет-привет, пока-пока. Где уж было разговоры разговаривать… — Тогда откуда ты знаешь? — Просто знаю и все. И в этом вся Праматерь. Она «просто знает». Знает, как поступить, чтобы стало лучше максимальному количеству людей; знает, как утешить, не говоря ни слова. Или говоря та-акие слова, что у неподготовленного слушателя уши свернулись бы в трубочки. Она знает, как решать любые проблемы — и не какие-нибудь эмпирические, рожденные бесплодным томлением духа, а самые что ни на есть жизненные и насущные. Праматерь всегда идет напролом, взрезая своим необъятным ледокольным корпусом до дна промерзшую толщу бытия. Следом за ней, держась прямо в фарватере, тащатся утлые лодчонки стариков и всех остальных, кому необходима помощь; и юркая фелюга Аркадия Сигизмундовича тоже среди них, что-то Праматерь никак не может устроить его судьбу, подозрительно долго ищет «приличный детдом». Аркадий Сигизмундович — единственный, известный Елизавете, Праматерин прокол, во всем остальном она просто ненормативно-безупречна. За исключением Ильи. В тот, первый, раз, когда они были там вместе, Елизавете показалось, что между Праматерью и Ильей существует невидимая связь; теперь, выходит, что она сама отпустила нитку этой связи — нарочно или случайно. Не-ет, Праматерь ничего не делает случайно. Сунула нитку в Елизаветины руки, отошла на безопасное расстояние и смотрит: ну, Элизабэтиха, как будешь выкручиваться? Не будет она выкручиваться. Не будет пресмыкаться перед Ильей, но и хамить ему не будет тоже. …Хоть бы что-нибудь здесь поменялось, с тоской подумала она, переступая порог комнаты Ильи, хоть бы он халат новый напялил, или новую бейсболку, или поставил козырек на место. Но козырек по-прежнему закрывал его шею, и надпись не изменилась — «Сан-Диего». Сан-Диего, а не Санта-Ана, Санта-Клара, Санта-Роза. — Привет, — сказала Елизавета, зная, что ответа не последует. И в лучшем случае она удостоится легкого подрагивания век. Решил, что все будет, как всегда? Как всегда означало выгрузить-загрузить холодильник, проверить наличие счетов, которые надо оплатить, привести квартиру в порядок (по желанию). Даже если Елизавета страстно желала бы этого — особых усилий прикладывать не пришлось. В квартире Ильи всегда было чисто, как в склепе. Но, в противовес склепу, пыль в ней не особенно задерживалась. В Елизаветином талмуде бесполезных знаний (наряду с моногамными пингвинами, стоящим на парижской станции метро «Сталинград» в ожидании поезда) было кое-что и про квартирную пыль: • она в основе своей есть не что иное, как омертвевшие частички человеческой кожи • А если пыли нет — то нет и омертвевших частичек? Или Илья сумел-таки отползти за черту, при которой мертвое не вторгается в живое и наоборот? Там, за чертой, он никому не интересен и не нужен сам себе. Это раньше, до того, как оху.крыса добралась до Сан-Диего, трансформируясь по ходу, она пыталась выкарабкаться, хорошенько пролечиться, она продала квартиру, чтобы удержаться на плаву. Она принимала дорогущие препараты, а теперь не принимает никаких. Она шастала по дорогущим клиникам, а теперь отказывается от хосписа. Экс-оху.крысу никто не патронирует, и трудно упрекать в этом медиков, у них и так забот полон рот. И они наверняка думают, что крыса подохла. И что тогда делать с крысиной норой? Враки, конечно, что нора завещана Элтону Джону, но почему крысу до сих пор не выкурили специалисты по отъему жилплощади, черные риелторы?.. Ах, да. Кто-то из стариков — шепотом и за закрытой дверью — рассказывал Елизавете, что Праматерь Всего Сущего (долгих лет ей! осанна, осанна!) подстраховалась и здесь. Что у нее-де знакомые среди бандюхаев и ментов, и ни один волос ни с чьей головы не упадет без их ведома. Это похоже на передающуюся из уст в уста городскую легенду, но и факты нельзя сбрасывать со счетов: еще ни одного Ее старика не выкинули на улицу. Сиди-сиди, крыса. Сиди на жопе ровно, как выражается Праматерь. Недолго тебе осталось сидеть. — …Привет, Илья! Раньше она старалась не подходить к окнам, чтобы случайно не потревожить привычный для Ильи пейзаж. Теперь ей было плевать — и на пейзаж, и на Илью; и неизвестно, на кого больше. Без всякого стеснения Елизавета угнездилась на низком широком подоконнике. Будь она таким же инопланетным дельфином, как ТТ, она обняла бы себя за плечи. Будь она худышкой Вайноной или Кэтрин-Зэтой, она бы закинула ногу на ногу и сплела их в косицу. Но в последнее время Елизавета, незаметно для себя, переняла гнуснейшую привычку Праматери сидеть, широко расставив ноги и уперев руки в колени. Вряд ли эта поза выглядела эстетичной, но уверенности в своих силах прибавляла. — Знаешь, что интересно? — в отсутствие шведского десантного ножа она почесала переносицу пальцем. — Прошло уже полгода, и за это время ты не сказал мне ни слова. Не думай, что меня это напрягает. Совсем не напрягает. Я думаю, ты вежливый. Наверное, Илья целыми днями играет в гляделки с небом и облаками. В этом виде спорта он настоящий великий чемпион. Йокодзуна без всяких натяжек. Вот уже пять минут он неотрывно смотрит на Елизавету и ни разу не мигнул. — Ты вежливый. Не повышаешь голос. Гадости от тебя не услышишь, а тот первый раз не считается. И ты, наверное, всех пропускаешь вперед. Всех, кто входит в автобус. А еще ты хитрый. Пропустил всех, но сам не вошел. Дождался, пока двери закроются, и помахал отъезжающим ручкой. Ведь так, да?.. Почему она вдруг сказала Илье про автобус? Еще несколько секунд назад в голове Елизаветы не было никакого автобуса, он даже не подъезжал к остановке. И вот, трах-бах, вж-жж, хлопнули дверцы, и автобус уже отъезжает, и под стеклянным навесом, у скамейки с урной, остается один Илья. Можно предположить, что ему нужен совсем другой номер, «двойка» вместо «пятерки» или «тридцать первый» вместо «одиннадцатого». Этот ушел в противоположную сторону — туда, куда Илья совсем не стремится; ушел и пусть его. Но дело в том, что на маршруте курсирует только один номер. Другого нет. Можно сколько угодно ждать: ждать, когда остановка снова заполнится людьми, когда подойдет очередной автобус с тем же самым номером, что и отъехавший. Ждать и снова становиться в самый конец очереди и всех пропускать. И снова оставаться одному — у урны, под стеклянной крышей. Никуда не торопиться. Потому что следующая остановка — конечная. Самая конечная. Самая-самая. Вон и Карлуша мелькает за стеклами, вежливо пропущенный Ильей, — Елизавета хорошо видит Карлушу, и ее любимый седой хохолок на седой-седой макушке. — Пусть они уезжают, еще бы. Мой папа умер. Седой хохолок подрагивает. — Умер. Должен был подохнуть ты, а умер он. Что скажешь? Ну да, ты же ничего не говоришь. Ты крыса, а крысы не говорят. И никто их не жалеет. Покажи мне хоть одного дурака, который пожалел бы крысу. Кто сказал бы: вот крыса, пусть она живет, а человек пусть умрет. Ты ничтожный. Мой папа был самым лучшим, а ты ничтожный. Он один у меня и был, а ты ничтожный, ничтожный. Ты даже сдохнуть не можешь. Ни по-человечески, ни по-крысиному. Я бы тебя ненавидела, если бы ты был человеком. Но ты крыса. Мерзость. Тварь. Седой хохолок подрагивает. Над остановкой идет дождь. Или это над автобусом идет дождь? Над урной, над стеклянным навесом? Над всем в мире идет дождь, и только седой хохолок остается в сухости и безопасности. Разве мой блюмхен жестокий? Разве этому я его учил? Ты вспомни, ни в одной нотке у меня не было жестокости, даже самой крошечной. Что же ты, блюмхен? Смотришь, а не видишь. Он не ждет, он бежит, бедолага. Каждый раз и за каждым автобусом, как собачонка, а они уходят без него. Вот и наш ушел без него. А у парнишки — и билет, и проездной, и за все заплачено, никак не догнать. Разве не обидно? Он ведь хороший парнишка, а с транспортом не складывается, хоть плачь. Ох, не то я сказал, старый дурак. А ты не то услышала. Не надо плакать. Не плачь. Слишком поздно. Слишком сильный дождь — над остановкой и над всем миром. Потому что это горе. Потому что так, наверное, надо горевать. Елизавета не знает точно, просто рукава у нее мокрые. — Мне жаль. Голос у Ильи тихий-тихий. Ватный — совсем как халат, и нитки торчат в разные стороны. Проплывающий, как облако, как дым. Теперь он звучит очень близко, наверное, Илья все-таки покинул кресло. Так и есть, стоит перед Елизаветой, вытянув руки вдоль туловища. — Не надо плакать. Не плачь. Карлуша сказал бы именно так. В точности. Но Илья — не Карлуша. Не потому, что он совсем-совсем другой, не имеющий к Елизавете никакого отношения и его даже знакомым не назовешь. Полгода ничто по сравнению со всей жизнью, пусть и такой короткой, как у Елизаветы. Карлуша был в ней в каждом дне. С Ильей, за все его полгода, не наберется и суток. С Карлушей можно было делать все на свете, обижать его, обижаться на него, подтрунивать над ним и им же восхищаться; его можно было предать потихоньку, на мгновение втихаря от него отказаться — и тут же вернуться, полюбить с новой устрашающей силой. Его можно было стесняться — и сразу же находить поводы, чтобы гордиться им, и его маршалом Рокоссовским, и его певицей Лидией Русланов доверчивый, очень простодушный. Наивный, как ребенок. Но Илья — не Карлуша. Не потому, что он обладает совершенно противоположными качествами и свойствами. Елизавета и не знает о них толком, ведь они вели себя, как разведчики в самом глубоком тылу: осторожно, осмотрительно, ничем себя не выдавая. Да и россказни Праматери про возвышение и последующее низвержение в бездну оху.крысы — их тоже можно считать одним из вариантов городской легенды. Илья не Карлуша потому, что вот сейчас, сию минуту, Елизавета цепляется за его руки, тычется в них лбом, сжимает все крепче и — плачет в них, плачет. Карлушины руки такого не удостоились, а ведь они каждый день мелькали у Елизаветы перед глазами. И она частенько оказывалась в их кольце и частенько отталкивала; и держала их, и держалась за них — но чтобы вот так?!. Никогда такого не было. Руки Ильи очень-очень тонкие, даже непонятно, на что они похожи. На лыжные палки, на ветки. На ручку «Паркер» из магазина канцтоваров, Елизавета долго ходила вокруг нее, но так и не приобрела — уж очень она дорогая. Палочки для еды! Руки Ильи больше всего похожи на палочки для еды. У Елизаветы всегда были трения с этими глупейшими существами. Потому и в попсовых суши-барах она была только раз, вместе с Пирогом и Шалимаром. Пирог с Шалимаром — ловкие, палочки в их руках так и летали. Кусочек еды (суши? роллы? — Елизавета вечно путает одно с другим), соус в керамическом корытце, острейшая зеленая горчица, которую почему-то надо было натолочь в соус, маринованный имбирь. Пирог с Шалимаром не уронили ни крошки, зато Елизавета роняла все подряд: и маленькие рисовые рулетики с запеленутой в них рыбой и овощами, и имбирь. Прямо на стол, но самое обидное — в корытце. Соус тогда расплескался и забрызгал Елизаветины пальцы. И даже попал на Шалимара. — Ну, ты, в натуре, — зашипела Шалимар. — Чего лапы такие косые? — Да я никогда ими не пользовалась… — принялась оправдываться Елизавета. — Я потренируюсь и получится… — Тренироваться дома надо было. На карандашах. Дай хоть покажу, как держать, недотепа! — Чего сейчас-то мутиться? — Пирог, на которую брызги соуса не попали, проявила завидную рассудительность. — Пусть вилку берет и не позорится. — Слыхала, Лайза? Вилку бери и не позорься!.. Елизавета взяла вилку, больше ничего не роняла, но посещение японского фаст-фуда, где можно было хоть на секунду представить себя тонюсенькой регулировщицей дорожного движения из Токио или полупрозрачным персонажем манги, было безнадежно испорчено. Наверное, орудовать палочками намного проще, чем вертеть в руке китайские магические шары Баодинг, но Елизавета не освоила даже их. И надо такому случиться, что руки Ильи похожи на палочки для еды. Но она с ними справляется, как будто только их всю жизнь и держала! Нет ни роллов, ни имбиря, и она — не регулировщица дорожного движения. А руки Ильи — вот они, послушные и покорные. — Не надо плакать. Все не так. Все совсем по-другому… — Ты не знаешь… — Кое-что знаю. Потому и говорю тебе — все совсем по-другому. — Совсем? — Да. — Конечно, я и сама знаю. Он умер — и все теперь по-другому. Елизавета произнесла это голосом, который совершенно не желал подстраиваться под ватный голос Ильи. В ее голосе проглядывали зубцы — как на гребне, на старой прялке или шестеренке от часов. Пропусти вату через зубцы и что останется? Одни клочки. Но, странно, Елизавета не боялась последствий. И Илья, похоже, не боялся. Он кое-что знает — и это правда. Кое-что из совершенно неизвестной ему жизни семейства Гейнзе. В ту счастливую ее пору, когда Елизавета была совсем маленькой и справедливо полагала, что весь мир должен крутиться вокруг нее. А Карлуша находился на этапе перехода от Крокодила Гены к Дарту Вейдеру. Маленькая Елизавета могла позволить себе обидеться (по какому-то чрезвычайно ничтожному для взрослых, но архиважному для ребенка поводу) — и начинала вот так капризничать, склочничать, выпускать зубцы и мелкие острые шестеренки. Зная, что все ей простится, и через минуту Карлуша обнимет ее и скажет, что его блюмхен, хоть он и несносный — все равно самый лучший. И вот тогда наступала самая удивительная минута самых сладких слез. Наисладчайших. Сегодняшние ее слезы — совсем не сладкие. Но и не беспросветно горькие, вот что удивительно. Они — утешают. И руки Ильи утешают, тонкие, как палочки для еды: дальше — завтра, послезавтра — будет легче. Почему так получилось, что великая и мудрая Праматерь Всего Сущего не смогла утешить Елизавету до самого донышка, а Илья (не человек даже — тень от человека) смог? Почему-почему. А хер его знает, почему. Химия, нах, частенько говорит Праматерь, когда случается что-нибудь, не укладывающееся в обычные рамки. Химия и есть. — Прости меня, пожалуйста. Я была злая и все это неправда… То, что я говорила про тебя. — Ничего. Все в порядке. — Не все в порядке… Я была злая и гнусная, ведь так? — Да, — сдался Илья. — И вела себя, как сволочь. — Да. — Как самая распоследняя сволочь! — Да. — И ты, наверное, подумал: сама ты крыса, хуже крысы! — Честно? — Конечно, честно. — Я подумал про тебя намного хуже. «Намного хуже», вот ужас. Интересно, связано ли это с толстой жабой? — Только не говори мне, что ты подумал! Никогда. — Не буду. — А еще ты, наверное, хотел мне по морде дать. — Очень хотел. Только у меня бы сил не хватило. Бедный Илья! Он вот-вот упадет. Сначала, как мог, поддерживал Елизавету в ее утешительных слезах, а теперь ему самому нужна поддержка. И Елизавета старается, держит его крепко-крепко. — Ты… Ты бы мог плюнуть мне прямо в рожу. Я это заслужила… — Мне это как-то в голову не пришло… Но в следующий раз… — Нет. Не будет никакого следующего раза! Понял ли Илья, что она хотела сказать ему? Что больше не понадобится думать про нее намного хуже и хотеть ударить ее, — потому что не останется ни одного повода к этому, ни одной предпосылки. Ведь если все сложится, как она думает, и если он снова не замолчит (и даже если он замолчит!) Елизавета будет с ним такой, какой ома всегда хотела быть: заботливой и нежной. И по возможности — веселой и способной поддержать беседу. Хорошо бы, конечно, оказаться еще и интересной, остроумной, нетривиальной, генератором нестандартных идей и оптовым поставщиком необычных впечатлений. Но требовать этого от Елизаветы все равно что требовать от нее выиграть чемпионат Европы по фигурному катанию на коньках. Или встать за дирижерский пульт Лондонского симфонического оркестра. Зато она может читать Илье книжки (какие он только захочет!) и ухаживать за растениями и животными (если он на них согласится!). Он понял, потому и сказал мягко: — Я знаю, что следующего раза не наступит никогда. Закрой глаза. — Зачем? — Просто закрой и не подглядывай. За предыдущие полгода сюрпризов от Ильи не поступало, а теперь идут один за другим! Что еще он такое придумал? Что мог придумать человек, от которого почти ничего не осталось? Который и улыбнуться не может без того, чтобы края острого рта не продырявили кожу. Впрочем, откуда Елизавете знать, его улыбки она не видела. А глаза закрыть все равно придется — хотя бы для того, чтобы сделать приятное Илье. И Елизавета сделала то, что он просил, и даже больше: крепко зажмурилась и изо всех сил прижала ладони к лицу. И принялась считать про себя, неизвестно из каких соображений — по-немецки. Дойдя до zwanzig,[12] она поняла, что дальше не сможет воспроизвести ни одной цифры. И переключилась на русский. На «сорока двух» Илья сказал: — Все, можешь открывать!.. В комнате ровным счетом ничего не изменилось; в ней не появилось деревце влюбленных с замками и лентами, не выросла альпийская горка в духе Пирога, не зацвел японский сад в духе Шалимара, и Праматерина мезозойская флора тоже не проклюнулась. Илья сидел в своем кресле, в своей обычной позе, и на Елизавету тотчас накатила волна страха — вдруг вернется все то, что было раньше? — Ну и в чем фишка? — спросила она. — Ни в чем. — А зачем мне надо было глаза закрывать? — Просто так. Пусть он и не улыбается, но он говорит. И Карлуша, уехавший на автобусе, отзывался о нем с теплотой, а Карлуше виднее. И то правда — оттуда, где он сейчас, все просматривается просто великолепно. Зато так внезапно открывшийся в Елизавете дар внутреннего зрения оказался совершенно бессилен перед халатом Ильи, его бейсболкой, джемпером, футболкой (и, возможно, майкой, если таковая имелась). Ничего глубинного, скрытого от посторонних глаз и многое объясняющего, она не обнаружила — не то, что в Праматери и ее старухах. Наверное, капустная Ильинская одежка служит ему защитным экраном. Или сам дар действует страшно избирательно. Только на женщин. Или только на пожилых женщин и женщин в сто килограммов весом. А мужчины этому дару не по зубам. И девицы моложе двадцати, как Пирог с Шалимаром, и старики — как Карлуша. И инопланетные дельфины, как ТТ. Последнее обстоятельство почему-то страшно расстроило Елизавету, и она на несколько секунд переключилась на мысли о ТТ. А потом вдруг решила, что Илья попросил ее закрыть глаза, чтобы ома не видела, как он жалок; как тяжело, почти невозможно ему ходить. И что это зрелище никого бы не порадовало, а некоторых — так просто рассмешило или того хуже — разозлило. И вызвало презрительное недоумение: зачем этот тип ползает здесь, торчит бревном в глазу, искажает картину мира? Всегда найдется 5,5 процента подлючих двуногих, которые думают именно так. Из весьма ограниченного числа людей, когда-либо окружавших Елизавету, на ум в этом контексте приходят Женщина-Цунами и тот человек в метро. Тот, что сказал ей про толстую жабу. Это, наверное, и есть хрестоматийные 5,5 процентов низости. И Илья почему-то думает именно о них, а не о 94,5 оставшихся процентах благородства и сострадания. Глупый-глупый Илья. Глупый, пугливый и недоверчивый. Но разве она сама не такая же? Точно такая. Нет, случай Ильи намного сложнее. Праматерь говорила, что когда с ним случилось несчастье, любимые и друзья отвернулись от него. А это 100 процентов и полная жопа, как выражаются все, кому не лень. Но, блин-компот, Праматерь-то никуда не делась, и — при ее необъятности и величии — половина из этих процентов сразу же идет в зачет благородства и сострадания, плюс доброта, плюс желание понять, защитить и быть рядом. Фигура Елизаветы совсем не так монументальна, как фигура Праматери Всего Сущего, но и она может принести в общую копилку процентов 5. А если постарается — то и все 10. Zehn! Совсем неплохо! А значит, добра станет даже больше, чем зла… — Ты опять шевелишь губами, — сказал Илья. — Почему опять? — вздрогнула Елизавета, насмерть перепугавшись, что он мог каким-то образом узнать о ее диких манипуляциях с процентами. — Потому что ты и раньше шевелила. — Когда это? — Когда я попросил тебя закрыть глаза. — Я считала. — Слонов? — Нет, просто. Один, два, три и так далее… Только на немецком, поэтому, наверное, и получилось, что губы шевелятся. Я плохо знаю немецкий. — Тогда зачем ты на нем считала? — Карлуше бы это понравилось. Карлуша — мой отец… — Я понял, понял… Он был преподавателем немецкого? — Нет, он просто немец, сам по себе. И еще музыкант. Илья очень экономный: экономит силы, экономит эмоции, на его лице ничего не отражается. И само лицо слишком узкое; ни одно чувство не смогло бы уместиться на нем толком, разве что — стоя на одной ножке, упираясь в острые, выступающие части. Но какому чувству понравится стоять на одной ножке и чтобы в бок что-то кололо?.. Вот их и нет на лице; и оттого неясна возможная реакция на Елизаветины слова. Она неосмотрительно брякнула про музыканта, а ведь у Ильи были клиенты-музыканты и наверняка друзья. Вдруг это случайное напоминание доставит ему боль? — Карлуша играл на аккордеоне. Был аккордеонистом. Не таким знаменитым, конечно, как Ришар Галлиано. Ты слыхал про Ришара Галлиано? Елизавета никогда не разделяла Карлушиных восторгов по поводу Галлиано — когда он был жив. Но теперь, когда Карлуши не стало, она резко переменила свои взгляды: ни одно важное для него имя не должно быть забыто. Тогда и память о самом Карлуше сохранится на подольше. — Нет. Не слыхал. — Он француз и все равно что… — сразу подобрать подходящее сравнение не удается. — Все равно, что Бивис и Батхед. Про этих-то ты слыхал? Теперь понятно, каким образом приходит в действие улыбка Ильи: верхняя губа отлипает от нижней и чуть-чуть приподнимается — так, что становятся видны зубы. Если у других людей улыбка широкая, то у Ильи — высокая, ее интенсивность варьируется расстоянием между губами. — Кое-что. А почему это он сразу и Бивис, и Батхед? У него раздвоение личности? А вдруг она ошиблась? Вдруг это не улыбка — а гримаса отвращения? Вдруг Илье неприятно слышать про мульт-идиотов? Елизавета, например, терпеть их не может, и зачем только она сказала про них? Будет теперь выглядеть в глазах Ильи их подружкой с пустым черепом. Профсоюзной подстилкой, как выражается Праматерь, ведь Бивис и Батхед — тоже своего рода профсоюз. — Нет, у него нет раздвоения личности. Просто про Бивиса и Батхеда слышали все, даже если никогда их не видели по телеку. Вот и про Галлиано все слышали — те, кто имеет представление об аккордеоне. Он очень популярный. Это все, что я имела в виду, не больше. «Не больше» для нее. А улыбка (гримаса) все не сходит с лица Ильи, наоборот, она стала еще ощутимее. А вдруг… Вдруг когда-то, когда Илья был здоров, весел и нагл, когда он был oxy.крысой, друзья звали его Бивисом? А возлюбленного Ильи (если таковой имелся) — Батхедом. Или наоборот, принципиального значения это не имеет. Нужно поскорее отделаться от Бивиса и Батхеда, а заодно от Маркса и Энгельса, Ахилла и Патрокла, а также сиамских близнецов Чанга и Энга, демонстрировавших себя за деньги в передвижных цирках. — У Галлиано есть шикарная композиция «Всякий раз, когда я смотрю на тебя». Карлуша очень ее любил. Знаешь, как здорово он ее играл? — Не знаю. Но знаю, что есть такая песня. Всякий Раз, Когда Я Смотрю На Тебя, Мое Сердце Переполняет Нежность. Мне она всегда нравилась. Все опять не слава богу! И даже больше, чем раньше. Сейчас она уж точно протаранила своим неловким носорожьим корпусом хрупкие, как стекло, воспоминания Ильи. Ну что за наказание! Сплошные запретные темы, подлинные или мнимые. Елизавета не знает, что делать, и от этого чувствует себя несчастной. — А лучше всего у Карлуши получался «Полет шмеля». Ну, ты знаешь… Ту-ду-ду-ду, ту-ду-ду-ду… — она попыталась воспроизвести начальные такты «Полета…». Достаточно ли смешно это получилось, чтобы отвлечь Илью от ушедшей навсегда нежности, переполняющей сердце? — Однажды меня укусил шмель, — сказал Илья. — Шмели не кусаются. — Значит, овод. — Оводы кусают только крупный рогатый скот. — Тогда это был слепень. Против слепней возражений не имеется? — Нет. — Когда меня укусил этот слепень-овод-шмель, было очень больно. — Прости, я не знала. Я бы никогда… — Что — никогда? Наверное, нужно сказать, что с «Полетом…» вышла глупость и бестактность, раз он напомнил Илье о боли. И что Елизавета совсем не хотела… О чем можно говорить с Ильей и о чем нельзя? Она несчастна, несчастна… И Илья смотрит как-то странно; вернее, голова его наклонилась к шее — следовательно, изменился угол зрения. На нее, Елизавету Гейнзе, — ту, которая стремится быть удобной для всех, кто пожелает. Как подушка… Нет — как диван, как софа и козетка. И не какие-нибудь привезенные из «Икеи», а самые настоящие дизайнерские! — Никогда бы… — Знаешь… Когда ты орала на меня и вела себя, как сволочь, ты нравилась мне больше. Потому что ты была собой. И не думала, как бы половчее подстроиться под другого человека, чтобы лишний раз его не задеть. — А разве это неправильно? Разве обязательно нужно задевать? — Нет. Задевать не нужно. Но и постоянно бояться, что заденешь, — тоже. Тогда разговор становится бессмысленным. Сплошное что вы, что вы, только после вас. Как в очереди на тот небесный автобус, оказавшейся фикцией, и прав был Карлуша, а совсем не Елизавета. А Илья — умный. — Ты меня поймал. — Это было совсем нетрудно. Совсем нетрудно, исходя из Елизаветиных габаритов. Илья имел в виду именно это? Или то, что разговаривать с ней все равно что читать комикс; мангу супер-деформ, где у всех персонажей искажены пропорции, а мыслей не больше, чем у годовалого ребенка. И тот, и другой вывод из фразы Ильи одинаковы гнусны, все равно что в ненавистной форме ненавистного американского солдата ненавистной Второй мировой войны стоять под указателем: TO

TOKIO

— 3130 — M1 TO FRSCO

13

— what the Hell do you care? You re not going there!!![14] Наверное, это одно и то же расстояние. Нет, он ее не ловил, она попалась сама. На удочку с поплавком в 5,5 процента. Вечно она подозревает во всем плохое. И Илья знает, что она подозревает, потому что сам такой. Потому что в них гораздо больше общих черт, чем может показаться на первый взгляд. — Значит, я не должна бояться задавать тебе вопросы? Любые вопросы? — Ты забавная. — Еще бы! Югославский наив. Помнишь, ты сказал так когда-то… Что такое «югославский наив»? Это то, что я думаю, или нет? — Я же не знаю, что именно ты думаешь… — Думаю, что ты имел в виду деревенщину с красными щеками, которые видны со спины. Деревенщина двух слов связать не может и говорит «звонит» вместо «звонит». И напрягает всех своей тупостью. Что, права я? — Ну-у… В какой-то мере. И много чего другого. Например, это те, кто считают, что Кенни Джи — лучший саксофонист в мире. Что это еще за Кенни Джи такой? — А он не лучший? — Уфф, — вздыхает Илья. — Югославский наив и есть. — Но ты же меня совсем не знаешь… Или ты не только про меня это говорил, да? — неожиданно осеняет Елизавету, недаром Илья сказал: «это те, кто». — И про других тоже? — Случалось и про других. Перед глазами Елизаветы маршируют целые шеренги югославских наивов, совсем как в старой кинохронике, где всегда можно отыскать Гитлера и Сталина, вознесшихся над толпой. Илья не похож ни на того, ни на другого, но, видимо, и он когда-то был не прочь вознестись. — Ты был злой, да? Как я сегодня? — Нет. Хуже. Елизавета в недоумении. Что может быть хуже недавней чудовищной сцены у окна? — У тебя были причины, которые можно понять. Хуже, когда никаких причин нет… До скольки ты досчитала, когда закрыла глаза? — До скольки? Это важно? — Просто любопытно. — По-моему, до сорока двух… — Прогресс налицо. Раньше я добирался от окна к креслу за двадцать девять секунд. А еще раньше — за двенадцать. А совсем-совсем раньше мне хватало и четырех. — Это ничего не значит, — методичный подсчет секунд расстраивает Елизавету. — Во-первых, я считала пo-немецки. От этого получилось длиннее, у меня ведь большие проблемы с немецким. И вообще… Я все делаю медленно. Я тормоз. Все мои друзья так говорят… Зачем она сказала о друзьях? Зачем вообще упомянула это слово? Наверняка Илье неприятно это слышать, он сразу вспомнит о своих, так плохо с ним поступивших, — любой бы вспомнил. Ну что она за тупица, слон в посудной лавке, да и только! — Вообще-то у меня мало друзей. Можно сказать, что и нет совсем. Ну их к лешему… Чего в них хорошего? Слон в посудной лавке уже расколотил кофейный сервиз Ленинградского фарфорового завода и принялся за супердорогие тарелки «Villeroy & Boch». Чтоб ему гореть, этому слону! Илья молчит. Елизавета молчит тоже. Каково расстояние между креслом и окном? Метра два или два с половиной. Слишком далеко, чтобы стать хорошими приятелями; TO

TOKIO

— 3130 — M1 — так будет вернее. Елизавета по-прежнему сидит на подоконнике. И ощущает известные неудобства. Она никогда не разговаривала с людьми, которые симпатичны ей, из такой дали. Всеми правдами и неправдами она старалась приблизиться, занять место в первом ряду. А места в первом ряду, как известно, предназначены для особ, имеющих непосредственное отношение к тем, кто играет спектакль. Это могут быть т-сс-с! друзья, могут быть — родные, знакомые, возлюбленные — потенциальные и самые настоящие (бывших возлюбленных на свои спектакли не приглашают). Елизавета перебывала во всех категориях, за исключением возлюбленной. Смешно представить, что она смогла бы обсуждать вселенские проблемы или просто трепаться с расстояния в несколько метров. Ау, Пирог! Ау, Шалимар! Праматерь Всего Сущего, ты меня слышишь?!. Они, конечно, слышат, но общение глаза в глаза все же предпочтительнее. Тогда и мизансцена выглядит законченной, не то что сейчас, — когда Илья снова врос в свое кресло, а она — уткнулась спиной в небо и крыши. Надо бы перебраться куда-нибудь поближе, и тогда они будут смотреться не отдельными частями композиции, а составят единую, что-то типа Рабочего и Колхозницы. Или Едоков Картофеля.[15] Или Девочки на Шаре, где девочкой однозначно выступит худыш Илья, а толстомясой Елизавете придется выбирать между шаром и борцом. Так куда бы пристроиться конкретно? Можно сесть на хлипкий качающийся стул у стола (тем самым приблизившись вплотную к Едокам Картофеля). Но стул уже давно готов развалиться сам по себе, и вряд ли Елизаветины телеса поспособствуют продлению его жизни. Сидеть на кровати глупо, стоять непосредственно перед Ильей — еще глупее… Пол. Она устроится на полу! Обрадовавшись такой простой мысли, Елизавета тотчас перебралась на пол в полуметре от Ильи, сложила ноги по-турецки и со всех сторон обезопасила их юбкой, — благо ее длина и ширина позволяли это сделать. Получился автономный и вполне жизнедеятельный фрагмент из «Завтрака на траве» Эдуарда Мане. Каким все-таки полезным может оказаться иногда знакомство с шедеврами мировой живописи!.. — Ничего, что я здесь посижу? — запоздало поинтересовалась Елизавета у Ильи. — Ты ведь уже села. — Я тебе не напрягаю? — Нет. — На чем мы остановились? — На том, что у тебя нет друзей и ты от этого очень страдаешь. — Разве я говорила, что страдаю? — Значит, я ошибся. Услышал что-то не то. Наверное, ты говорила о себе. О том, как тебя задолбало быть на вторых ролях в своей собственной жизни. Стоять на левой свадьбе в толпе конченых дур, в ожидании брошенного букета. Но ты же прекрасно знаешь, что букета тебе не достанется ни при каких обстоятельствах. Тогда зачем стоять? Шла бы ты в бассейн. Всяко больше пользы будет. — Какой еще бассейн? — надулась Елизавета. — На что ты намекаешь? — Ни на что. Бассейн — это образ. Свадьба — тоже образ. — А другого образа, кроме бассейна, не нашлось? — Да это просто первое, что в голову пришло. Мог бы сказать — библиотека, мог бы сказать — архив кино-и фотодокументов ВМФ. — Мог бы сказать, но не сказал. А выкатил хренов бассейн! Тима — плавай баттерфляем от стенки до стенки по сто часов в день, разгоняй жиры. Что я, не понимаю? — Ну, ты вольна думать, что хочешь. Илья совсем недобрый, а она-то понадеялась, что оху.крыса навсегда покинула его, слиняла из клетки в связи с резко ухудшившимися условиями содержания. А крыса никуда не делась, сидит на месте и щерит зубы. — Да будет тебе известно, никакие левые свадьбы я не посещаю! Потому что… Потому что у меня у самой через месяц свадьба… — Неужели? — Представь себе. — И за кого же ты выходишь? — За парня, естественно. За кого же еще! — Ну да, конечно, за парня. И кто же наш герой? — Он не герой. Он… Он… — Ну, я слушаю. Ужасно, когда тебя застают врасплох. Елизавета, конечно, принимала участие в обсуждении парней, но выступала в роли стороннего наблюдателя. Благодарного слушателя. Наперсницы. Тетушки-дуэньи в черном платье и черном чепце. Что говорила ей о своих последних приобретениях Шалимар? Какой-то тип подвез ее на «Гранд-Чероки» и пригласил на ужин в супердорогой ресторан «Гинза». Они ели там суперредкого мраморного окуня, который водится только на юго-восточной оконечности Японского моря. Суперредкий окунь доставляется в Питер самолетами прямиком из Японии и стоит страшно дорого, примерно как подарочный набор инкрустированных серебром рюмок «Царское село». Нет, наверное, Шалимар загнула со стоимостью рыбы, она любит прихвастнуть. Еще у Шалимара был проходной романчик с охранником из магазина самопальной косметики «LUSH», но это не идет ни в какое сравнение с рюмками, инкрустированными серебром. В активе самой Елизаветы мечты об арабе, китайце, Харрисоне Форде в роли Индианы Джонса, Венсане Пересе в роли Александра из фильма «Аромат любви Фан-фан». Софи Марсо — сильная соперница и отбить у нее Александра вряд ли получится, но почему бы не представить себе невозможное? Хотя бы на минутку. — Он красивый, мой парень. — Нисколько в этом не сомневаюсь. — Он похож на французского актера Венсана Переса. Слыхал про такого? — Еще бы. Мой любимый мужской типаж. Но тебе не кажется, что он для тебя несколько староват? Можно сказать — в отцы годится. Почему же староват? Ни капли не староват! В «Аромате…» Венсан был очень даже ничего, молодой и веселый, придумщик всяких фокусов, самый настоящий романтик. А отец у нее один — Карлуша, о других кандидатах в отцы и речи не идет. — Нет. Он совсем не старый. Просто похож на Венсана Переса из «Аромата любви Фанфан», а не из какого-нибудь другого фильма. — Значит, я видел более позднюю версию Венсана Переса. — Значит, так. — И как же его зовут на самом деле? Вопрос на засыпку. Списка любимых мужских имен у Елизаветы нет, а просто мужские имена напрочь вылетели из головы, и вместо них лезут либо несусветно-иностранные (включая Харрисона и Венсана), либо уже ангажированные — типа Карлуши и Ильи. Также в зоне досягаемости болтаются Пирог с Шалимаром, Праматерь Всего Сущего и почему-то собака Павлова, наглядно, на примере слюноотделения, продемонстрировавшая торжество условных рефлексов. Как же звали великого ученого Павлова?.. Как на экране перед Елизаветой проплывает коротко постриженная седая борода физиолога, усы, очки и даже лысина, при этом его имя категорически отказывается выйти на свет. Павлов, Павлов… Павел ведь — тоже имя! — Его зовут… Аркадий Сигизмундович. — Опа! Ты прямо так его и называешь? — Нет, конечно. Я называю его Аркадий. А отчество ему нужно для солидности. Он крупный бизнесмен. Очень крупный и влиятельный. — И чем же он занимается? Толкает Праматерь в живот спящими пятками. — Ну… Всем… У него ресторанный бизнес. Да. Он — владелец ресторанов. Вот, например, «Гинза». Это очень дорогое место, я там часто бываю. Еще у него есть джип «Гранд-Чероки». — Фантастика! Ты, наверное, часто на нем катаешься? — Не без того. — Жизнь у тебя прямо феерическая, как я посмотрю. — Есть немного. Вот сдам на права, и он мне купит машину. — И какую именно машину ты хочешь? — Думаю, что тоже джип. Джипы мне нравятся… Этот, как его… — «Лексус», — подсказывает Илья. — «Лексус», точно… — Или, может, «Тойота Лэнд Крузэр»? — Может, «Тойота». — Или «Сессна»? — «Сессна» тоже неплохо. — А где будет проходить медовый месяц? За границу, наверное, поедете? — Собираемся, но пока не решили куда. — Это где? — В Италии. Очень симпатичное местечко, я там бывал. та была в возрасте семнад… восемнадцати лет. Кэтрин-Зэта рассекает пространство на гибриде «Лексуса-Тойоты-Сессны», не забывая подкрашивать губы на светофоре, тон — розовый перламутр. На Шалимаре он смотрелся весьма и весьма, а на Кэтрин-Зэте вообще будет выглядеть отпадно. На пассажирском сиденье устроился любезный Елизаветиному сердцу Венсан Перес в роли Александра. Он смотрит исключительно на Елизавету и совершенно не замечает бегущую за автомобилем Софи Марсо. Эта идиотка решила устроить сцену ревности. Но им плевать на идиотку, сердцу не прикажешь, шер ами. — Вообще-то «Сессна» — это самолет, а не автомобиль, — говорит Илья. — И владельца «Гинзы» зовут совсем не Аркадий Сигизмундович. — Откуда ты знаешь? — Елизавета резко дает по тормозам, и Венсан Перес в роли Александра больно ударяется башкой о лобовое стекло. Пристегиваться надо! — Я был с ним знаком. С настоящим владельцем, а не с тем, которого ты в пожарном порядке сочинила. — Ничего я не сочиняла, — пробует огрызнуться Елизавета, чувствуя, что тормоза, на которые она так надеялась, отказали окончательно и она валится в пропасть. Там-то ее и поджидает Илья. Великий чемпион, не хуже Акэбоно. Он моментально проводит свой излюбленный прием — цукидаси. Мощные толчки в корпус и голову без использования захвата — и правильно, мараться о Елизавету, вступая с ней в непосредственный контакт, он не станет. — По-моему, ты дура, — вместо торжества победителя в голосе Ильи звучит грусть. — Сам ты дурак! — Когда ты не раскрывала рот, ты казалась мне умнее. — А ты всегда… — А я всегда казался тебе крысой. Я знаю, можешь не продолжать. Илья прав, и она действительно дура. Сидит перед ним в безразмерной юбке, в старом свитере, вытащенном в свое время из недр секонд-хендовской раскладушки. В тупоносых ботинках (их надо было почистить еще неделю назад). В стриженых под корень ногтях, в дешевых серебряных сережках-гвоздиках — и еще имеет наглость корчить из себя подружку крутого ресторатора на «Гранд-Чероки». И перед кем? Перед человеком, который вращался в таких кругах, которые Елизавете и не снились. Которых не достичь, даже если выиграешь в лотерею сто тысяч долларов. Вход туда стоит значительно дороже, и все пригласительные билеты — именные. Но даже если удастся подделать билет, бдительная охрана моментально выявит самозванку. Вид-то у нее помойный! Впрочем, нынешний Илья выглядит не лучше. И его бы завернули еще раньше Елизаветы. Мир все же ужасно несправедлив. Положительный момент: хорошо, что Елизавета не упомянула о мраморном окуне и о его доблестной ловле в акватории Японского моря с последующей транспортировкой в Россию. Точно бы получила склизким рыбьим хвостом по лбу!.. — Ладно. Я соврала. Нету меня никакого ресторатора и в «Гинзе» я не была. Одна моя подруга была, а я — нет. У меня вообще нет парня. — Еще появится. Илья, наверное, издевается. — Я даже никогда не целовалась. И не встречалась ни с кем. Да и кто бы стал со мной встречаться? Ты бы первый не стал! — Само собой, не стал бы. Я же гей и к женщинам равнодушен. — А если бы ты не был геем? Ты бы стал со мной встречаться? — Честно? Нет. — Вот видишь!.. — И это единственный вопрос, который тебя волнует? Бедное дитя… Человеческая тень, достойная всяческой жалости, сама жалеет ее. Дела обстоят гораздо хуже, чем думала Елизавета. Она уязвлена. — Это не единственный вопрос, который меня волнует. Меня волнует, например, почему америкосы бесстыже врут, что они были на Луне? Они же там не были! — Не знаю. Думаю, у них сходные с тобой причины для вранья. Хотят казаться лучше, чем есть на самом деле. — Я не хочу казаться лучше… — Хотят всем понравиться. — Я не хочу всем понравиться. — Хочешь. — Ладно, ты прав, — сдается Елизавета. — Только ничего у меня не получается. Вот Праматери совершенно наплевать, как она выглядит и что о ней подумают другие. Она ругается, как грузчик, и у нее совсем нет вкуса, но почему-то так выходит, что все хотят к ней приблизиться и смотрят ей вслед. Хотя со спины, честно говоря, она выглядит не очень. — Ни разу не видел ее со спины. Наверное, потому что она всегда приходит и никогда не уходит. Елизавета сказала «Праматерь», а ведь это слово — ее собственное изобретение, ручная работа, настоящий эксклюзив. Это слово ни разу не было озвучено. Ни перед кем. А Илья совсем не удивился и все сразу понял. Или нет? — Мы говорим об одном человеке? — Ты же имела в виду Акэбоно? — Да. — И ты, стало быть, называешь ее Праматерь. — Ага. Праматерь Всего Сущего. Кончики Елизаветиных пальцев слегка занемели: так выглядит не слишком проявленная, но все же существующая ревность, зря Елизавета насмехалась над бегущей за автомобилем Софи Марсо. Ревность — штука до крайности болезненная. Она сродни укусам, но не комариным и не волчьим: укусам мошки. Мошка не просто кусает — вырывает крохотные, микроскопические куски плоти. От этого поврежденные места горят, зудят, чешутся, отказываются заживать в течение двух недель, — и еще чертовы занемевшие пальцы! Ревновать к Праматери кого-либо, а тем более чуть живого Илью — вселенская глупость и такая же подлость (ведь они оба нравятся Елизавете). Ну ничего, теперь и ты побегай за автомобилем, малышка Гейнзе, растряси жиры. — Если бы ты не был геем — ты бы стал с ней встречаться? — Честно? Нет. — Почему? — А разве можно встречаться с птицей? Или с растением? Или со всем этим вместе? — С небом тоже, — позабыв про ревность, подсказывает Елизавета. — В небе плавают пузыри. И мы все там сидим, в пузырях. Нам хорошо — там, внутри. Ты тоже это видишь? — Нет. Но что-то похожее. — Ты скучаешь по ней, когда она долго не приходит? — А можно скучать по птице?.. Птица — живое существо. У всякой птицы есть глаза: круглые, как пуговицы, и блестящие. Есть тонкие умилительные лапки и такие же умилительные коготки на них. Тельце у птицы покрыто перышками, они трогают сердце до невозможности. Нет, к птицам нельзя относиться равнодушно!.. — Скучать по птице? Я бы скучала…

*

…Илье не нужны ни котенок, ни щенок — хоть с этим ситуация прояснилась. Цветы его тоже не вдохновляют, как и предложение Елизаветы читать книги вслух. — Раньше я не был фанатом чтения. А теперь поздно что-то менять. Пусть все остается, как есть. Если ты вскорости должен подохнуть — какая разница, читал ты Бодлера с Оскаром Уайльдом или нет. Елизавета вовсе не собиралась читать Илье Оскара Уйальда. Уайльд — желчный и довольно жестокий, беспросветный тип. А она рассчитывала увлечь Илью чем-то терапевтическим. Вещами, где торжествует жизнь, где все относятся друг к другу с нежностью, где вовремя подставляют плечо, где держатся за руки и неотрывно смотрят на море, зеленый орешник в лощине и пламенеющий закат. Пламенеющий закат, конечно, та еще пошлость, но он неизменно вызывает жжение в глазах и груди. Праматерь в этих случая говорит: не кисни, нах, вынь сиськи из горохового супа. А нежелание приобщиться к книгам нисколько не портит Илью. И изредка возникающие, спорадические тексты о «подохнуть» тоже выглядят вполне естественно. Это поначалу Елизавета вздрагивала и нервничала, но теперь — привыкла. Илья далеко не всегда разговаривает с ней подолгу. И не всегда разговаривает вообще. Но он, во всяком случае, здоровается с ней, на это его скромных сил хватает. Он говорит: — Привет, Онокуни!.. Онокуни — новое имя Елизаветы. Илья не стал подробно разжевывать, кто такой Онокуни. Елизавета сама подсуетилась, быстренько раздобыв нужные сведения у Пирога, которая, в свою очередь, скачала их из Интернета. Своими предыдущими знаниями о сумо Елизавета тоже обязана Пироговским распечаткам. — И зачем тебе все это надо, Лизелотта? Собираешься заняться сумо? — подтекст фразы выглядит как «давно пора». — Не говори чуши. Ты же знаешь, сумо занимаются исключительно мужчины. — А так бы пошла? — Не знаю, — объяснять что либо Пирогу бессмысленно. — Я бы на твоем месте пошла. Все лучше, чем твоя работа. Елизавета давно перестала обращать внимание на шпильки, касающиеся ее работы. Собаки лают, караван идет, как выражается Праматерь — Акэбоно. А Елизавета теперь — Онокуни. Онокуни Ясуси — один из конгломерата великих йокодзуна, к которому принадлежит и Акэбоно. Он ниже и легче богатыря Акэбоно (что вполне естественно), количество выигранных им турниров меньше на порядок. Два против одиннадцати. Самое удивительное, что Илья даже не подозревал об этом. И он вообще не поклонник сумо. Совершенное случайно открытие неприятно поразило Елизавету: как будто Илья обманул ее ожидания, как будто он самым бесстыдным образом навязал ей ложную систему координат. Действительно, человек, увлекающийся сумо (при условии, что он не японец) — совсем не то, что человек, увлекающийся баскетболом, судомоделированием или театром абсурда. Его эстетические взгляды несколько отличаются от общепринятых. В мире, где есть сумо, допускается наличие толстых жаб и отсутствие сапог с высоким подъемом и узкими голенищами. Сумотори вообще выступают почти что голыми — и босиком. В мире, где есть сумо, ценится грация сама по себе, а не в тесной связи с габаритами. Среди волшебных, расчудесных сумотори даже Праматерь смотрелась бы стюардессой международных авиалиний — хоть со спины, хоть как. Что уж говорить о Елизавете! — и без того не слишком массивная лягушка агалихнис сразу бы усохла до размеров палочника… Нет-нет, дело совсем не в этом. Просто сумо — очень красивый вид спорта, очень! Так она и сказала Илье. — Мне, собственно, все равно, — ответил Илья. — Зачем же ты повесил картинку? — Там было пятно. Предыдущий хозяин кого-то хлопнул. Видимо, комара. Остался кровавый след и он мне не нравился. Вот я и прикрыл его. — Но почему именно этой картинкой? — Другой под рукой не было. — А Акэбоно? Онокуни? Откуда ты про них знаешь, если тебе плевать на сумо? — На обратной стороне была небольшая статья об этих мужиках. Вот я и запомнил. Ты вроде расстроилась? Еще бы не расстроилась!.. Если бы Илье нравилось сумо и он восхищался бы волшебными, расчудесными сумотори, тогда возведение Елизаветы и Праматери в сан Акэбоно, в сан Онокуни можно было считать высшей похвалой, признанием заслуг. А так — это всего лишь подметная, гнусная ассоциация с их жирами, только и всего. — Не обижайся, Онокуни. Там было написано, что они — отличные парни. И имена мне показались классными. Они раздвигают рамки обыденности, понимаешь? — Нет. — Объяснить конкретнее не получится. — Я и не прошу. Скажи, ты считаешь меня страшилищем? — Честно? — Да. — Красавицей тебя назвать трудно. Елизавета ждет продолжения. Что-то вроде: «красавицей тебя назвать трудно, но ты милая. Человек исключительных душевных качеств, они-то и освещают все вокруг. Они освещают тебя. Они наполняют тебя внутренним огнем. Быть рядом с тобой — все равно что греться у костра в ненастную ночь». Утешительный бред насчет внутренней красоты, которая намного важнее внешней, тоже приветствуется. Елизавета ждет. А Илья молчит. — Ну, и? — подстегивает Илью она. — Что — «и»? Ты меня спросила, и я ответил тебе. Или ты хочешь, чтобы я объяснил, почему ты не красавица? — Нет, — вздыхает Елизавета. — Не надо ничего объяснять. А Праматерь — она красавица? — Праматерь — да. — Если отсечь ее прекрасную голову от всего остального, поставить на подставку и любоваться? — Если ничего не отсекать и оставить все, как есть. Она — красавица. Как же Елизавета устала бегать за машиной, как беспривязная собака, и при этом угорать от ревнивых сравнений с собственной персоной! Она тоже испытывает к Праматери нежность и даже любовь, но существует же объективная реальность! А в ней наличествует белый лифчик под черной ангорской кофтой, который вскорости сменится черным лифчиком под светлой шифоновой кофтой. А люрекс, а бисер, а крашеные перья?! Праматерь не пользуется косметикой и в лучшем случае может бросить на лицо пару-тройку огуречных кружков, недоеденных старухами. То же касается спитых пакетиков чая из их кружек; Праматерь кладет пакетики себе на глаза, от этого-де веки становятся свежее и пропадает припухлость. После подобных нехитрых манипуляций Праматерь заявляет: «И создал же Бог такую красоту!» и напрочь забывает о своем лице как минимум на декаду, а то и на квартал. И Праматерина прическа оставляет желать лучшего. Ее постоянно стрижет кто-то из старух, кажется — та же Муся. Руки у Муси слабые, они едва-едва удерживают ножницы. К тому же она очень волнуется, она во всем хочет угодить своему разлюбезному Тусику — и от волнения выстригает клочья волос не там, где нужно, безбожно скашивает челку и уродует затылок. — Ну как, Тусечка? — спрашивает Муся после завершения экзекуции. — Тебе нравится? — Блистательно, нах. Я в восторге, — каждый раз отвечает Праматерь. Нет, при ближайшем рассмотрении все выглядит не так ужасно: волосы у Праматери необыкновенно густые, и при этом послушные, и при этом — фантастически быстро растут. Таким образом, благодаря паре взмахов расчески и просто запусканию пальцев в шевелюру недостатки прически легко трансформируются в достоинства. И на голове у достаточно бесхитростной, чтобы не сказать — лубочной Натальи Салтыковой вечно царит самый забубенный авангард. — Ты бы могла стричься в салоне, — несколько раз говорила Праматери Елизавета. — Моя зарплата не позволяет мне стричься в салоне. А твоя? Елизавета подозревает, что дело не только в зарплате. Наталья слишком трепетно относится к своим старухам и потакает всем их слабостям, главная из которых — она сама. Судя по всему, Праматерь — слабость и Ильи тоже. — Она красавица, конечно, — Елизавету так и тянет посклочничать. — А все остальные — уроды. — Не все. — Дженис Джоплин была красивая? Дженис Джоплин — симметричный Елизаветин ответ на Ильинского Кенни Джи. Тому, кому не нравится Кенни Джи, должна нравиться Дженис Джоплин, это аксиома; теперь Елизавета вполне авторитетно может судить и о том, и о другой. Она даже прослушала несколько их дисков вперемешку, на время изменив ТТ. Примитивно устроенное ухо Елизаветы бунтовало против Джен, а против Кенни бунтовали глотка и желудок — очень уж он сладкий. Хуже взбитых сливок с вишневым вареньем, хуже меренг, хуже растопленного на плите сахара. Такого их количества не слопать даже Елизавете с ее любовью к лакомствам. Джен, наоборот — горькая и соленая (но не как соленый огурец, а как пот, текущий по лицу, когда ты вынужден слизывать его языком). В распечатке, сделанной безотказным Пирогом, Джен предстает довольно страшной девицей со всклокоченными волосами, в небрежной одежде, с элэсдэшной маркой под языком, с героиновым шприцем, воткнутым в вену. И шприц, и марка привнесены воображением Елизаветы, но это не значит, что их не существовало в действительности. — Тебе нравится Дженис Джоплип? — Я просто спросила, красивая она или нет. — Какое это имеет значение? Она давно умерла. Джен, хоть она и умерла, умудряется при этом сторожить подступы к ТТ. Она — что-то вроде любимой собаки ТТ; маленькой такой собаки породы чихуахуа, ее и с рук-то спускать страшно. Недавно Елизавета ехала в метро и совершенно случайно уткнулась носом в журнал девушки, сидящей рядом. По странному и совершенно мистическому совпадению девушка читала интервью с ТТ. И в нем ТТ признавалась в любви к Джен и в том, какое мощное влияние та оказала на ее творчество. «Заживо погребенная в блюзе», говорила интервьюеру ТТ, я бы тоже хотела, чтобы обо мне когда-нибудь сказали — заживо погребенная в… В чем именно хочет быть погребенной ТТ, выяснить так и не удалось. Объявили остановку и владелица журнала сорвалась с места и ринулась к выходу. В самый последний момент оставив Елизавету в полном неведении относительно факта погребения. Что ж, в этой недосказанности тоже есть своя прелесть. И фраза хороша уже тем, что к ней можно прилепить любой финал. Связанный с музыкальными направлениями, природными явлениями и людьми. Джен, с маркой под языком и двумя шприцами вместо весел, гребет на своем ялике (тузике) по волнам блюза, соула и спиричуэлса. Тот стиль, который исповедует ТТ, определить гораздо сложнее, он много чего в себя включает: джаз-рок, арт-рок, психоделический рок, брит-поп, фолк-рок с элементами хиллбилли, ритм-энд-блюз и прочее, прочее. О большинстве из этих определений Елизавета впервые узнала из все той же подсмотренной журнальной статьи, она понятия не имеет, что означает, к примеру, хиллбилли. Но интервьюер довольно лихо впихивал стилевые палки в колеса ТТ, пока инопланетный дельфин не заткнул его одним взмахом божественного плавника: плевать мне, как это все называется. Я играю Музыку — и больше ничего. А больше ничего и не надо. Лучше не скажешь. ТТ (она ведь дельфин, пусть и инопланетный!) легко представить вблизи от воды. Той, которая льется с неба, а не какой-нибудь другой. ТТ проще существовать в холоде, а не в тепле. Холод не арктический, и температура плюсовая, хоть и не очень высокая. + 3, + 5, + пар изо рта — этого вполне достаточно, чтобы шляться по улицам, не ощущая особого дискомфорта. Стоять на руках на краю крыши и размышлять о том, что время зачехления мотоцикла еще не пришло. Предзимье — не зима. ТТ невозможно представить внутри дома, любого дома. Снаружи — пожалуйста, меланхолично заглядывающей в чужие светящиеся окна — сколько угодно, но переступающей порог — никогда. Надолго остановиться где-нибудь означало бы остановиться вообще. А ТТ нельзя останавливаться, самый оптимальный вариант для нее — номер в гостинице на одну ночь; безликий номер в безликой гостинице. В номере можно привести себя в порядок, помыться и все такое прочее. Среди «прочего» значится секс, но Елизавета предпочитает не думать о сексуальных похождениях ТТ; забрасывает эту мысль, как в детстве забрасывала за диван огрызки от съеденных яблок. И раз в месяц, во время генеральной уборки, когда Карлуша отодвигал диван, дабы пропылесосить труднодоступные места, огрызки представали во всем своем усохшем великолепии. Целая куча чего-то сморщенного, пыльного, коричневато-серого. Елизавета нисколько бы не удивилась, если бы узнала, что ТТ поступает со своими любовниками так же, как она поступала когда-то с яблочными огрызками. Любой рядом с ней будет смотреться банально, и Венсан Перес в роли Александра тоже. ТТ не удивишь дешевыми представлениями, разыгранными в декорациях старой Вены, в гостиной чужого дома без хозяев; ее не удивишь лошадиной дозой снотворного с последующим романтическим пробуждением на берегу моря. Все это Александр проделывал с Фанфан, а с ТТ такие трюки не пройдут. — …Честно говоря, я представить себе не мог, что тебе нравится Дженис Джоплин, — говорит Илья. — Что, она слишком сложная для меня? — Слишком другая. Самое время рассказать Илье о заживо погребенной в блюзе. И поведать другую историю про Джен, юмористическую, где она, обдолбавшись героином, попыталась записать свои мысли на листках бумаги. Ничего, выносящего мозг и раздвигающего горизонты не получилось, а получилось «В соседней комнате что-то воняет». Это забавно, три ха-ха!, это обязательно бы понравилось Илье. А Елизавете представился бы случай отделаться от ярлыка «югославский наив» — тем более что Югославии давно не существует. Но вся прелесть отношений с Ильей состоит в их безусловной и неутешительной честности. Будучи абсолютно честной, Елизавета пытается принять себя такой, какая она есть на самом деле. Не Кэтрин-Зэтой Джонс, временно оказавшейся накрытой лавиной жиров и углеводов и терпеливо ожидающей спасателей; не подружкой мини-олигарха; не гурмасткой, как мечтал Карлуша. На самом деле Елизавета Гейнзе — не очень красивая и не очень стройная молодая девушка. Праздная мечтательница, выходящая на подмостки собственной судьбы лишь со словами «Кушать подано!» А других реплик никто для нее не написал. Что еще? У нее нет и никогда не было парня; ее не одолевали записками и звонками, не приставали на улицах и в метро с домашней заготовкой: «Девушка, у вас красивые глаза». Сам выход в мир и посещение общественных мест чреваты стрессом: Елизавета постоянно чувствует себя пехотинцем, попавшим под перекрестный огонь. Пули свистят рядом, канонада грохочет поблизости, и нет никаких гарантий, что шальной снаряд (с надписью «по толстой жабе!» на промасленном боку) не попадет в нее и не оторвет одну из конечностей, а то и половину туловища. Быстрее в укрытие, скорее в блиндаж!.. В блиндаже Елизавету ожидают пирожные эклер, печенье курабье и восточная сладость под интригующим названием «ойла союзная». Елизавета — безвольное существо и не в силах отказаться от сладкого! Тренажеры вызывают в ней уныние, скакалки и эспандеры — скуку, а одна лишь мысль о беге трусцой способна вогнать в длительный коматоз. С работой тоже не все просто. Обычно прозорливая Праматерь ошибается насчет Елизаветы, считая, что помогать по мере сил больным и немощным, — ее призвание. А ведь Елизавета внедрилась в жизнь стариков в надежде на снисхождение и лояльность с их стороны, никаких других причин не было. Снисхождения и лояльности к ее несовершенствам — вот чего она жаждет, да-аа… Абсолютная честность до добра не доведет. — Я терпеть не могу Дженис Джоплин. У меня от нее голова пухнет и в ушах свербит. И хочется, чтобы она заткнулась побыстрее. Но она очень нравится одному человеку, который очень нравится мне. Выходит, я должна полюбить Дженис, чтобы понять этого человека? — Так ты влюблена? — осеняет Илью. Ну вот, и Илья туда же!.. Дожив до весьма преклонных восемнадцати, она умудрилась ни разу не влюбиться. Мечты о гипотетических возлюбленных, конечно же, не в счет — они не требуют особенных усилий, как не требуют мужества и отваги. Все те, кто в разное время поражал воображение Елизаветы, имеют одну сходную черту: приблизиться к ним невозможно. Ни на суперкаре, которого нет; ни по беговой дорожке, от которой ее с души воротит; ни под покровом ночи (ночью Елизавета спит сладким сном). Они похожи на персонажи театра теней или на мишени на стрельбище. Самые дальние, выскакивающие прямо из-под земли. Попробуй, попади в яблочко! Ни за что не попадешь. Правда, Елизавета — отличный стрелок. Однажды, во время посещения зимнего парка аттракционов, она показала класс в местном тире… Стоп-стоп, не было никакого парка, и тира не было, все это — придумка Карлуши, грандиозная мистификация. Такая же, как Елизаветины фантазии о почти что состоявшейся любви — в Гонконге, Марокко и закрытой частной клинике санаторного типа. — Я не влюблена. И этот человек — женщина. — Тебе очень нравится женщина? Да-а… Не ожидал от тебя такой прыти, Онокуни. — Это не то, что ты думаешь. — Да ладно тебе оправдываться… Я-то все понимаю. Хорошо еще, что Илья не добавил — «как старый, заслуженный гей», иначе получилось бы совсем двусмысленно. — Не тупи, пожалуйста. Она просто певица. — Просто певица? — Просто потрясная певица. От того, что она делает в музыке, у меня крышу сносит. Праматерь в подобных случаях использует выражение «рвет колпак». — Так она потрясная певица и ей нравится Дженис Джоплин? Хочешь, угадаю, кто? С трех попыток. — Валяй. — Но сначала вопрос. Этот продукт масскульта — местного разлива? Каждое слово, заключенное в вопросе, оскорбительно само по себе и отстоит от ТТ на расстояние в тысячу световых лет. — Она не масскульт. И она здесь, в России. — Это существенно сужает круг поиска! Поехали! М-м-м… Пугачиха. — Смешно. — Тогда — дочка Пугачихи, забыл, как ее зовут. — И я не помню, но оборжаться. У тебя осталась последняя попытка. — Ну, не знаю… Все сложнее, чем я думал. И Дженис Джоплин сильно меня смущает. Хотя с другой стороны, и помогает тоже. Это ведь не ТТ?.. Произнесенное вслух имя «просто потрясной певицы», ласкает Елизаветино ухо. Тем более что Илья произнес его совсем не так, как произносят Пирог с Шалимаром; те обычно подпускают истерические нотки и обличительно повышают голос в конце любой фразы, связанной с ТТ. Там же, в конце, стоит воткнутый в землю щит с надписью: «Poison! For external use only!».[16] В случае с Ильей предупреждающая табличка выглядит не столь криминально, что-то вроде «

WET

РАINТ!».[17] Безусловно, Илья относится к ТТ намного лучше, чем недалекие и косные Пирог с Шалимаром; и этому есть свое объяснение. Жизнь Ильи (прошлая, настоящая и будущая) исполнена страдания, он страшно одинок. И то, что Елизавета довольно часто и беспорядочно мельтешит у него перед глазами, ничего не меняет. ТТ же знает об одиночестве все, она умеет объяснять его, умеет классифицировать. Она знает о множестве других вещей (а если не знает, то догадывается) — так как после этого не относиться к ней превосходно? Vortrefflich, ausgezeichnet. — …Бинго! А как ты догадался, что это она? — Чего же тут догадываться… И так все ясно. — А про Пугачиху и ее дочку ты сказал просто так? — Конечно. — И ты с самого начала знал, что это ТТ? — Конечно. — Из-за Дженис? Из-за того, что она ей очень нравится? — Из-за Дженис. Но когда-то она говорила о Дженис то же, что и ты. Про распухшую голову и про звон в ушах. — Когда это она говорила? — Не помню. Наверное, до того, как стала известной. Она много чего наговорила до того, как стала известной. И наделала тоже. Так что тебе совершенно необязательно любить Дженис, чтобы понять ТТ. И вообще не нужно никого любить, чтобы ее понять. Опять Илья подсовывает ей ложную систему координат. Воспользовался ночью и туманом и быстренько сменил «