прочертивший прямую одну по песку и по глине —

клинописную строчку со словом разборчивым “был”.

Про кого, неизвестно. Письма сохранившую пыл —

непонятно зачем. И не в буквах, а в зубчиках линий.

* *

 *

Мы желаем видеть нашего царя.

Книга Исхода.

Что бы там ни возникло,

ни разгорелось, ни сгнило,

где бы ни проканало,

мы хотим это знать.

Пусть с полногтя, с полмига,

c тень декрета и мифа,

с проблеск воды в канаве —

мы, плебеи и знать.

Мы хотим это видеть.

Что, понять, это значит.

Кто, решить, этим правит.

Верить, что всё не зря.

Мы не дадим похитить

нас просто так, без правил.

Кто вы, чтоб нас дурачить?

Видеть хотим царя.

* *

 *

Темна вода во облацех грозы

и уж совсем черна в стволе колодца,

и вдруг она же — в россыпях росы:

кто хочет ошибиться, ошибется.

А мы хотим. Мы ищем целей. Цель

при этом не вдали лежит, а в хламе.

Ошибка всё, чему учил лицей.

Нам остается развести руками.

И в вещи те вглядеться, цены чьи

ничтожны: ливень, нам умывший лица,

и жажду утолившие ключи —

то, для чего и стоит ошибиться.

И ты, в росинках пота в свете рамп

певец, убавь улыбку. Мы — так зыбко:

мы... ты... несчастный я... несчастный ямб.

И жизнь, и песнь с расчетом на ошибку.

* *

 *

Авто-всех-биография —

чистой воды роман.

Скрежет подошв по гравию:

я уезжаю, мам.

И пошло и поехало:

я уезжаю, Люсь.

Ох вы, барышни Чехова.

Ладно, я остаюсь.

Помыслы жгуче молоды,

но не сказать, дурны.

Две войны и два голода,

красный кирпич тюрьмы.

Полупрозренья гения

в области мнимых числ.

Я с вами рву, Тургенева

циник и нигилист.

Спор, обида, пощечина:

прочь от меня, бунтарь!

Документы просрочены.

Ночь, аптека, фонарь.

Тоталитарного варева

смрад в лабиринте зим.

Гарибальди, я сваливаю

в Штаты, но через Рим.

Жизнь, из бутылки выгнанный

в плоть скудельную джинн,

партии наши сыграны,

мы расстаемся, жизнь.

На сто страниц приключения,

на две главы любви,

книга легкого чтения,