Прекрасный белый снег - Арефьев Валерий Михайлович

Сергей Станиславович Овчинников, довольно молодой ещё, лет тридцати пяти всего человек, доктор-психиатр, с правильным, овалом, слегка вытянутым лицом, средней мягкости подбородком, умными внимательными глазами и аккуратной чеховской, золотистой слегка бородкой, в своей профессии был, что называется, специалистом. Хорошим специалистом. Работу свою, несмотря на кажущуюся вроде бы бесперспективность, Сергей Станиславович любил, насколько это вообще было возможно в тяжёлые те, безденежные времена середины девяностых. По крайней мере, он к этому стремился, и признать по правде — довольно-таки успешно, временами. Конечно, должность заведующего Отделением Психиатрии и Неврологии в огромной клинической больнице, да не где-нибудь, а в Санкт-Петербурге, всегда могла бы считаться вполне достойным местом, если бы не одно маленькое Но. На первый взгляд, очень маленькое. Но лишь на первый взгляд. "Но" заключалось том, что возглавляемое Сергеем Станиславовичем отделение не являлось нормальным, так сказать, обычным психоневрологическим стационаром. Это было отделение закрытого, или скорее полузакрытого типа. "Да ладно бы ещё, — размышлял иногда Сергей Станиславович, — нормальный дурдом! Деньжат хоть заработаешь... Немного... А так, ни то, ни сё! Ни денег толком, ни науки! Название одно!" Конечно, неплохо было бы опять попасть в такой вот, полностью закрытый психиатрический стационар, куда отправляют буйных — настоящих психов и убийц, всевозможных современных доктор-лекторов и чикатило. А также удачно (за определённое, весьма конечно, скромное вознаграждение) симулирующих внезапное буйное помешательство, в действительности же слегка только отмороженных бригадиров многочисленных питерских бандитских группировок, избегавших в те годы таким немудрёным способом суровых приговоров и длительных тюремных сроков. Только не рядовым врачом-психиатром, это был уже пройденный этап, нет, конечно! Главврач отделения, с перспективой повышения до руководителя клиники. Служба на солидной должности в таком вот, действительно закрытом стационаре, помимо очевидных возможностей поправить с помощью братков своё шаткое финансовое положение, могла бы дать ещё и богатый материал для научных исследований в области криминальной психиатрии. Дело в том, что Сергей Станиславович давно уже, впрочем без особенных успехов, писал диссертацию как раз на эту тему.

Склонность к науке всегда была важной частью его внутреннего я. Медицинский институт в своё время Сергей Станиславович вполне бы мог закончить и на отлично, с красным дипломом, дисциплина и успеваемость у него, как говорится, были на уровне, да и способностями Бог не обделил. И всё же, недотянул немного, подвёл трояк за практику, на последнем курсе, единственный за пять лет обучения. Однако Серёга, тогда никакой ещё не Станиславович, по этому поводу сильно не переживал. Лучше, как шутили в Меде, закончить с красным лицом и синим дипломом, чем наоборот. В аспирантуру Серёга не пошёл, практическая работа интересовала его гораздо больше. И ему в определённой степени "повезло". Свою трудовую биографию Серёга начал в знаменитом Скворешнике — психиатрической больнице имени Скворцова-Степанова, в родном Питере, тогда ещё Ленинграде, в спрятанном от нежелательных посторонних взглядов высоким бетонным забором больничном комплексе между железной дорогой и лесопарком на станции Удельная. И там, на различных должностях, поднимаясь время от времени по скользким ступенькам служебной лестнице, он прослужил почти восемь лет. Долгих, и правда сумасшедших каких-то восемь лет.

Уж где-где, а в Скворешнике материала для научных изысканий в области психиатрии действительно хватало. И дело тут не в гигантском количестве психов и маньяков во вполне, даже по тем временам, благополучном Ленинграде, нет. В психушку тогда частенько попадали и вполне нормальные люди, ну возможно, с лёгкими какими-то отклонениями, так у кого ж их не бывает? "Все мы, — размышлял время от времени Серёга, — все мы с отклонениями. Разница только в степени, направлении, ну и в умении или неумении, а может нежелании скрывать их от окружающих." Здесь-то всё было достаточно понятно. Однако, советская школа психиатрии частенько очень быстро, прямо на глазах, умудрялась, так сказать, трансформировать и нормальных вроде бы людей в законченных шизофреников и психов. И очень успешно трансформировать. Так что, в материале для исследований недостатка у Серёги, как-то постепенно но неотвратимо превращавшегося в Сергея Станиславовича, на этом месте не бывало.

Работа в дурке, хоть и связанная временами с некоторыми стрессами, Сергея не особенно тяготила. Коллеги его, несмотря на юный Серёгин возраст, относились к нему в общем-то неплохо, вполне уважительно, разве что, подшучивали поначалу, по доброму, пациенты же — с некоторой даже симпатией, держимордой он не был вовсе. Время от времени Серёга проводил какие-то дурацкие, на его взгляд совершенно лишние беседы с подающими надежды на выздоровление душевнобольными, делал "воспитательные" инъекции серы буйным, упёртым и не стремящимися к полному и окончательному излечению умникам, в общем, выполнял обычные рутинные обязанности советского врача-психиатра. Вечерами же, а случалось и днём, после работы, прогуливался, бывало, по Удельному парку, до станции метро Пионерская. И там, частенько, застревал надолго возле площадки конного клуба, любуясь на стройных, с прямой, будто выгнутой немного спиной, наездниц в жокейских шапочках, и конечно, на лошадей. Лошади, как и конный спорт, были слабостью Сергея Станиславовича. Главной слабостью и тайной мечтой всей его, такой правильной и размеренной жизни отчего-то были именно лошади, и всё, так или иначе связанное с этими прекрасными животными.

Глава вторая

— Да не волнуйтесь вы так, девушка! Не переживайте! И прекратите, наконец, рыдать! Немедленно! Сколько же можно! У нас, видите, водитель впечатлительный какой! Аварию хотите нам наплакать? — Врач скорой уже садился на переднее сиденье. — Нет, ну сколько же можно повторять! Девушка, милая! Отойдите от дверей! Нам ехать надо! "Господи, — пробормотал он про себя. — Да что же за наказание такое! Сначала до вышки доведёт, а потом стонет, как корова!" — Да говорю же вам, девушка, милая, там закрытое отделение! Всё равно не пустят! А и пустили бы, что толку? Его сейчас в реанимацию! Сказал ведь уже! Всё! Девушка! Отойдите! Да отойдите вы, женщина, от двери наконец! Нам ехать надо! Завтра приезжайте! Утром! Да, в Купчино! Ну сколько же можно! Да что же это такое?! Сколько вам нужно повторять?! Оформляем по расписке! Да! Утром, с документами призжайте!

При этих словах Светка, уже начавшая было опять тихо подвывать, торопливо достала мокрый скомканный платок, и размазывая остатки туши по щекам вытащила из кармана халата кошелёк:

— Может, это как-то поможет? А? Товарищ доктор! А? Дрожащими пальцами, наугад, нащупала крупную купюру, одну из последних, протянула в салон скорой.

— Ладно! Не переживайте! Не волнуйтесь, девушка! — и деньги исчезли в темноте. Не таких возили! Доставим в полном порядке. Желудок промыли... Адреналин сделали! Довезём! Всё, поехали! Время — деньги! Утром приезжайте!

И с этими словами дверь закрылась, водитель включил мигалку, скорая развернулась и выехала со двора. И они увезли его. Увезли...

А она осталась. Одна. Одна в этой жуткой ноябрьской ночи. Трясущимися руками достала сигарету, зажигалку, и нервно закурила глядя вслед скорой, исчезнувшей в темноте. Светка стояла в своём огромном, невзлюбившем её за что-то тёмном пустом дворе-колодце и плакала. Тихонько всхлипывая размазывала слёзы и сопли по щекам, и плакала... Тихо всхлипывала и плакала... Из бездонной глубины ноябрьского чёрного неба, яростными огромными хлопьями кружась в ночи, на равнодушный каменный город беззвучно падал мягкий снег. Ко всему на свете безразличный, прекрасный белый снег...

К тому времени, когда Веничка проснулся окончательно, уже смеркалось, в конце ноября в Питере темнеет довольно рано. За окнами, в накрывающей постепенно больничные корпуса темноте, всё теми же мягкими большими хлопьями кружился снег. Прямо над его головой, огромной круглой шайбой под высоким потолком, матово-бледным светом сияла дневная неоновая лампа, откуда-то слева, совсем рядом, слышались перемежающиеся лёгким матюжком голоса и стук костяшек. Судя по всему, играли в домино. "Все! Рыба!" — раздался вдруг довольный громкий возглас. — Считаем спички, психи! Бабки подбиваем!"