Тамара Кузовлева смотрелась лет на двадцать пять: с круглым открытым лицом, пышными льняными волосами, синеглазая, с чуть вздернутым смешливым носиком. При своем невысоком росте она выглядела как-то уютно, тепло, доверчиво. Обычно таким проще устроить свою судьбу, их если не обманывают, то жалеют. Не то что других, патлатых матюгальщиц, воняющих табаком. Правда, и на них клюют, да только кто? Такие же «дыроколы». Настоящей семьи с ними не свяжешь, так, на перекур.

Тем не менее Тамаре пока не везло. Точнее, везло, но не всерьез. И слава богу, хватало ума и воли, чтобы вовремя порвать, поверить интуиции, не подчиниться обстоятельствам. Она и в Питер сбежала от последнего поклонника, хозяина автозаправки, мужика небедного, со связями. Тот плакал, клялся, что уйдет от жены, детей. После очередного нудного признания Тамара и сбежала. Ради чего такие жертвы? Большой любви у нее не было, а чья-то судьба разрушится. Вот и сбежала. Правда, была и другая причина – отношения с матерью, но думать об этом не хотелось…

Кирочная улица, что вела к Таврическому саду, была изрыта траншеями, укладывали какие-то трубы, и грохот стоял несусветный. Три мужские башки торчали над краем траншеи, точно в кукольном театре.

– Дэвичка. Иды сюда! – весело крикнул работяга, растягивая в улыбке усатое лицо. – Здэс тепло.

– Она узбека нэ любит, – охотно поддержал второй работяга. – Почему узбека нэ любишь?

– Узбек тоже водку пьет, – присоединился третий, перекрикивая грохот.

Тамара улыбнулась, помахала рукой и перешла деревянный настил. Мужское внимание, даже такое, ее взбадривало, добавляло куража. Притупляло тревогу за свою неустроенность, годы-то бежали…

Сырые после зимы дома провожали ее прямоугольными глазами окон, передавая друг другу, как эстафетную палочку. Хотелось есть. И еще… петь. Странное желание. Она давно приметила: если под ложечкой начинало подташнивать, надо про себя заладить какую-нибудь мелодию, и тошнота пропадает. Правда, ненадолго…Одна мелодия со вчерашнего дня занимала ее. Просто какое-то наваждение. Из фильма «Крестный отец», как подсказала Надя, хозяйка квартиры, в которой жила Тамара. Да она и сама знала эту мелодию, кто же ее не знал. Но уж очень красиво ее выводил саксофон в фойе Дворца Ленсовета, где распродавали шмотки из секонд-хенда. Надя там купила юбку, а Тамара так, промурыжилась за компанию. Вообще с Надей у нее сложились странные отношения. Поначалу теплые, потом как-то выхолостились, напряглись. Не ее вина, что Николай – Надин молодой человек – пялился на ее грудь, словно спотыкался взглядом, когда видел Тамару. Болван! Тамара старалась не выходить из своей комнаты, когда появлялся Николай, но не всегда удавалось, и Надю передергивало, если она ловила масленый взор своего ухажера при виде квартирантки. Еще бы! Женщины с тощей грудью недолюбливают тех, у кого четвертый номер, а тем более пятый, как у Тамары…

– А пирожков?! – сбил мелодию заграничного фильма простуженный голос. – С картошкой, с рисом и яйцом…

Тетка в стеганом тулупе сидела у подъезда на табурете, придерживая коленями эмалированное ведро.

– А с мясом? – спросила Тамара.

– Кончились. С курятиной были, кончились. Бери эти, пока теплые. Один – пятнадцать, два – уступлю. – Тетка сунула руку в ведро и вытащила пирожок. – С картошкой попался. Возьмешь? И дешевле, и полезней. Мясо вредно.

Если с утра не заладилось – считай, день пройдет впустую, несмотря на все предыдущие благоприятные приметы…

Едва Грин Тимофеевич вышел из подъезда, как столкнулся с активисткой жилконторы Сяскиной Бэ-И. Нос к носу. Дамой не вредной, но ужасно назойливой и, главное, приносящей дурные вести. Это она ему повестку к следователю принесла, получила под расписку, активистка хренова.

– Пришли жировки за прошлый месяц, вы видели? – У Сяскиной был голос, сверлящий ухо.

– Жировки?! – Грин Тимофеевич встряхнул головой, как сгоняют с лица комара, когда заняты руки. – Так ведь недавно квитанции приносили.

Грин Тимофеевич невольно удивился тому, что соседка помнит такое архаичное слово, как жировка.

– Недавно?! Медленно живете, Грин Тимофеевич, месяц прошел. – Сяскина с укором разглядывала соседа. – Сорок рублей накинули за горячую воду, мерзавцы… А что вы головой трусите? Мигрень? Или шапка кусается? Она у вас из собачьего меха. Надо швы канифолью промазать, помогает… Весна на дворе, а вы все в зимней шапке, как Дед Мороз…

– Далась вам моя шапка, – пробухтел Грин Тимофеевич, обходя активистку. – Сами накинули и сами возмущаетесь…

– Как это сами?! За горячую воду отвечает ТЭЦ. Они и накидывают…

Дальнейшее Грин Тимофеевич не слышал, он свернул за угол дома под теплый пригляд весеннего солнышка. «Действительно, с чего это я напялил сегодня шапку», – подумал Грин Тимофеевич, но не возвращаться же обратно, домой… И досадуя на свою оплошность, направился к станции метро.

Время от времени жестяные сливные трубы домов оживали и с грохотом выплевывали на тротуар порции зубастых льдинок. Грин Тимофеевич испуганно прядал в сторону и, задирая колени, опасливо перешагивал через снежный плевок. А что, если сосулька с крыши свалится на голову? Нет, все же удачно он прихватил эту шапку…

Грин Тимофеевич вышел к проспекту, от которого рукой подать до метро. И тут от последней сливной трубы раздался резкий грохот, а через мгновение на асфальт вывалилась кошка… Грин Тимофеевич обомлел… Кошка вскочила на лапы и побежала прочь, пересекая дорогу. Как она оказалась в трубе, непонятно. Но в том, что это дурная примета, Грин Тимофеевич не сомневался, хотя кошка была вроде не черная. «Вот сволочь, – подумал Грин Тимофеевич, – не хватало мне Сяскиной…»

Грин Тимофеевич стоял столбом, в ожидании, что кто-нибудь обойдет его и прорвет магический круг. И уже отчаялся…