Он благополучно провожает Сашку, которого уже тоже опросили, и возвращается домой. Но предчувствие чего-то нехорошего, которое возникло у него ещё до похода за Сашкой, не уходит, а даже как-то усиливается. И только в квартире размытая картинка, которую он силился увидеть, принимает чёткие очертания. На полу в прихожей, возле телефона, лежит мама с перекошенным лицом. Трубка аппарата валяется на полу.

Секундная пауза. Именно столько времени ему требуется, чтобы умереть и родиться вновь, но уже новым человеком, без чувств и эмоций. Максим, в силу своего склада ума, уже просчитал самый худший вариант, в котором он остаётся один. И с таким раскладом эмоциональный человек не выживет, а он ещё хочет жить, особенно после того, что сегодня произошло в баре. Именно там, с этой нелепой и совершенно непонятной смертью, он понял, как хочет дышать, есть, пить и жить.

Максим поднимает трубку и набирает скорую, попросив приехать неотложку, и только после этого переносит маму на диван, подложив ей под голову высокие подушки. Взгляд её, пустой и словно бы стеклянный, напоминает ему взгляд кого-то, но он никак не может вспомнить, кого…

В больнице врач выходит к нему и говорит, что поскольку это уже второй инсульт, то прогноз не утешительный…

ГЛАВА 2

Мелкий дождь, заметный только в свете фонарей и фар проезжающих мимо машин, вызывает в его памяти образы чего-то тоскливого. Может, именно поэтому он и не любит такой дождь, так похожий на его жизнь. Он не знает, куда идти и к чему стремиться, и последние шесть месяцев живёт по инерции, но когда-то и она должна закончиться, и ему кажется, что этот день настал именно сегодня. Дождь идёт, и он вместе с ним – не зная, куда и зачем. Серый скучный город, почти без прохожих, усугубляет гнетущее чувство одиночества. Только тень скользит за ним. И в том, как она, так похожая на него, медленно вырастает у ног, а потом растворяется в бесконечности дороги за его спиной, есть что-то загадочное и пугающее.

Капли падают на сугробы, пробивая в них дыры, от чего они становятся ноздреватыми и теряют свою привлекательность. Деревья напитаны водой дочерна. На дороге каша из песка и льда. Ни птиц, ни собак, ни кошек… Только люди и машины. Справа – забор школы, слева – дорога, по которой его обгоняет машина скорой помощи. Максим останавливается. Впереди него скорая?!!! Нет, только не это! – словно удар тока проскакивает мысль, и тут же внутри него просыпается надежда. Надежда на что? Он не знает, но бежит за машиной, как за надеждой, а в голове бьётся только одна мысль: «Куда, куда она едет?». Он резко останавливается на углу перед своим домом. Ничего. Он облегчённо вздыхает, сам не зная, то ли от того, что машина не остановилась возле его подъезда, то ли от того, что она не остановилась вообще.

Привычно поднимается на третий этаж и звонит в дверной звонок, до которого он, пока не доучился до девятого класса, не доставал. Дверь открывает соседка, старая подруга мамы, тётя Надя.

– Как она? – спрашивает Максим тихо.

– Всё так же.

– Хорошо, – говорит он, раздеваясь в прихожей. – Хотя ничего хорошего в этом нет.

– Ну, тогда всё, я пойду домой? – спрашивает тётя Надя и смотрит на него из-под очков. Максим хочет задать вопрос, но она, зная, что он обычно спрашивает, опережает и отвечает: «Лекарства она выпила, подгузник я ей надела, давление сто тридцать на девяносто, а пульс частый – сто десять. Сейчас она спит, так что не буди её».

Тётя Надя уходит, и начинается его дежурство у постели матери. На кухне он пьёт чай с бутербродом, на вкус напоминающим бумагу. В комнате, где спит мама, холодно и пока что тихо, пахнет лекарствами и ещё чем-то таким, от чего хочется убежать как можно скорее и дальше, но бежать некуда. Максим садится в кресло. Кроме усталости и чувства долга не осталось ничего. Даже любовь к матери как будто бы умерла за эти полгода. Он переворачивает песочные часы и смотрит, как нематериальное время превращается в материальные частицы песка, падающие вниз, и засыпает…

Перед ним бескрайняя пустыня, полная тайн и загадок, словно женщина, горячая и холодная, смертельно опасная, но в тоже время притягательная.

День. Жара такая, что можно жарить яичницу, достаточно поставить сковородку на пылающий жёлтый песчаный ковёр и разбить яйцо. Сухой ветер бросает песок, который засыпает глаза, рот, нос, карманы, но, несмотря на все эти препятствия, его движение продолжается. Хотя он уже медленно сходит с ума от её горячих объятий, она выпивает его по капле, смакуя каждый глоток. Воды почти не осталось.

Ночь. Теперь холод пробирает до самых костей. Ночью движение обретает направление и хоть какой-то смысл, который заключается в поисках нагретых убийственным солнцем камней. Месяц освещает какие-то тёмные пятна в серебристом море песка. Он ускоряет шаг и почти бегом добирается до ещё горячих, неизвестно как здесь оказавшихся осколков гранитной породы. Прижимаясь к ним, он тихо плачет без слёз, воды больше нет, только чувство беспомощности перед ненавистной бескрайностью плещется в нём.

Утро он начинает с того, что слизывает с уже остывших валунов капли росы – этой влаги не много, но достаточно, чтобы смочить потрескавшиеся губы, пересохшее горло и, может быть, продлить жизнь ещё на один час.

Океан песка. В нём – не заслуживающая внимания чёрная точка. Это он, не способный больше двигаться. Над ним море-небо и корабль-солнце. Но даже в эти, может быть, последние минуты его существования, она остаётся для него загадкой, живущей по своим законам и не подчиняющейся даже самому времени. Её день может продолжаться неделю, а потом месяц – ночь. Самое же странное то, что хотя в ней и выпадали дожди, но, сколько он себя помнит, она ни разу не зацветала полностью. Были лишь отдельные островки жизни, которые через некоторое время она поглощала, неудовлетворённая и вечно голодная. В этом желтом безмолвии он слышит вначале издалека, а потом всё ближе голос мамы.