Я приложил правую ладонь к стеклу, и горный пейзаж сменила минималистичная панорама спального района. На меня со всех сторон молчаливо смотрели окаймлённые тусклым ободком холодного света серые блоки стен однотипных многоэтажек, которые со своей внутренней стороны, наверное, отображали горы, равнины или морское побережье. Совсем скоро им предстоит тоже стать прозрачными. Неба над городом будто и не было вовсе – лишь безжизненный чёрный фон. Ещё немного и начнётся общий для всех ежедневный утренний ритуал.

Минуту спустя одна за другой стали падать тёмные завесы стен. Проснувшиеся по общегосударственному будильнику мужчины и женщины, молодые и уже престарелые, высокие и низкорослые, худотелые и обременённые лишним весом – все – прикладывали свои ладони к стеклу. Невероятное зрелище! Сотни, тысячи, миллионы ладоней по всей стране, точно поднятых в приветственном жесте, встречали чудный новый день. Здание напротив из безмолвной скалы превратилось в огромный экран, разделённый на множество ячеек. Я специально приложился к стеклу на пару минут раньше остальных, чтобы уловить самое начало. Ощущение, будто в этот самый момент происходит нечто почти волшебное, не покидало меня каждое утро. Казалось, без этого ритуала день бы попросту не начался, и мир застыл бы в вечной ночи. Но мы, все мы, простые жители города, отдаём немного тепла своих рук и заставляем время бежать в привычном для нас темпе. Мы вытаскиваем неподъёмное, грузное светило из-за линии горизонта. Каждый из нас тянет за свою ниточку. Каждый из нас причастен к этому.

Воодушевлённый своими мыслями, я осушил стакан с кислым витаминным раствором. Некоторые жители здания напротив повторили за мной. Боковым зрением я заметил зелёную вспышку на наблюдающей за мной камере и нехотя оторвал ладонь от стекла. Стена, как и полагается, снова показала горные хребты.

Пришло время завтракать. Я достал из холодильника углеводный батончик, сполоснул мерный стакан и снова до краёв наполнил его водой, а затем прошёл в гостиную.

Стоило только присесть на диван, как в кресле напротив меня появился высоколобый седой мужчина в сером твидовом костюме с изумрудно-зелёным в белую крапинку галстуком. Он вытащил из футляра свои очки, протёр линзы салфеткой и водрузил их на нос, затем обвёл взглядом гостиную, несколько раз при этом легко кивнув невидимым слушателям – я точно знал, что эта, как и многие другие голографические записи Лектора были сделаны во время его выступлений в заполненных до отказа аудиториях будущего Института последовательности много лет назад. Ему тогда было уже за восемьдесят, но изображение подкорректировали, осветлили лицо, убрали с него старческий пигмент, и теперь оно напоминало мне образ одного из христианских святых с потрескавшейся фрески, что я видел в музее ещё будучи подростком. В то время голографические проекторы ещё не получили широкого распространения, и я мог наблюдать Лектора только с мультимедийной стены в интернате – тогда его ничем не завуалированная старость пугала. Я всё думал: «Неужели и моё лицо будет таким же изношенным и дряблым?» Но как в то время, так и сейчас его речи воспринимались мной с благоговением.

– Приветствую всех собравшихся, – начал сидящий напротив меня пожилой мужчина, и его лицо передёрнуло еле заметными помехами, а голова на долю секунды отклонилась влево. В детстве на мультимедийной стене я видел, как перед каждым публичным выступлением ассистент Лектора приносил ему стакан воды, а тот неизменно кивал ему и одними губами давал какие-то указания. По всей видимости, этот небольшой ритуал убрали при монтаже.

– Приятно видеть, что столько молодых людей, несмотря на аномальные для нашего региона холода, пришли меня послушать, – он слегка провёл костяшками пальцев левой руки по гладко выбритому подбородку. – И начать мне хотелось бы с вопроса, который, я уверен, хоть раз задавал себе каждый из присутствующих сегодня в этой аудитории. А именно, в чём смысл нашей с вами жизни?

Лектор, внимая заглушённым для голографического воспроизведения ответам слушателей, немного подался вперёд, но тут же изображение дёрнулось, и он оказался в прежнем положении – снова следы монтажа. На сосредоточенном мгновение назад лице, очерчивая треугольник морщин, проступила добродушная улыбка.

Я отправил в рот кусочек углеводного батончика – до приторного сладкий – и запил его водой.

– Вы находите смысл в продлении рода, но хоть один из вас может рассказать каким человеком был ваш прадед? Я более чем уверен, что всё, что вы знаете о своих не столь далёких предках, уместится в пару сухих предложений, а некоторые, возможно, даже с трудом вспомнят их имена. Несомненно, для ваших правнуков та многогранная личность, коей вы себя ощущаете, тоже обратится пожухлой фотографией в семейном альбоме и скупым набором слов, а лучшим напоминанием о вас будет одно из внезапно проявивших себя наследственных заболеваний. И даже это вскоре канет в Лету – не останется ничего, только намотанный на колесо сансары генетический код, который вам, как носителю, никогда и не принадлежал толком. Вы просто выполняете курьерский заказ – доставляете посылку от своего отца своему же ребёнку. И вместо желаемой оплаты вам отсыпят лишь горсть мелочи в качестве чаевых, которая будет бренчать в головах ваших правнуков, силящихся вспомнить ваше имя. Разве есть в этом смысл? Нет, это, как и многое другое, только отвлекает нас от его поисков.

Лектор прочистил горло.

– Сейчас я озвучу очень важный тезис – если вы уже нашли смысл жизни, то это совершенно точно западня. Вы просто выбрали лёгкий путь, попали на крючок как глупая рыба. Прошу, не стоит воспринимать это как оскорбление. Я и сам будучи в вашем возрасте цеплялся за что попало. Пост-религиозное общество во времена моего студенчества только формировалось. И сколько их было – молодых бунтарей, тащивших в себе тысячелетний груз заблуждений, чью-то нелепую архаичную фантазию о бессмертии, о существовании по другую сторону бытия. Как-то раз мои сокурсники даже уговорили меня принять участие в пикете против насильственной передачи в ведение государства одного крупного собора. Тогда, признаться, я нашёл это действо воодушевляющим. Сплочённые одной верой, они боролись за свои ценности до последнего, хоть и толком не осознавали их суть. «Избавьте нас от этих болезненных сомнений и вечного поиска! – вопрошали бунтари внутри себя, но их рот упрямо декларировал. – Руки прочь от христианских святынь!»

Я закончил с завтраком и поставил пустой стакан на стоящий у дивана журнальный столик.

– Если человек в конце концов преодолевает минное поле из заблуждений и всё-таки осознаёт отсутствие всякого смысла своего существования, он приходит к тому, что нужно провести остаток жизни получая от неё удовольствие. Ловит себя на мысли, что единственное здравое решение – это праздно шатаясь по свету, получать новые знания и впечатления, ощущения и эмоции, отгораживаясь тем самым от тщетности бытия. К сожалению, преуспевают в этом немногие, большинство же просто не может позволить себе насладиться вдоволь всеми благами мира и попадают в порочный круг, где их видение «правильной жизни» не соответствует повседневной реальности. Заканчивается всё тем, что они, либо закрыв глаза на истину, возвращаются на своё минное поле, либо не в силах принять заведомо ложный смысл, выбирают вечный покой в деревянном ящике на глубине шести футов.

Лектор выдержал паузу.

– Вся проблема человека в том, что он не может полностью осознать отсутствие какого-либо смысла жизни. Понять это проще простого, вот сейчас я говорю, и вы понимаете, может, не воспринимаете меня всерьёз, но понимаете. До полного же осознания тщетности бытия нужно преодолеть огромную пропасть, преодолеть саму человеческую природу, которая отвергает подобные мысли, препятствует тому, чтобы они закрепились на подкорке. У каждого из нас есть предохранитель, и он срабатывает на разрушительные умозаключения, запускает механизм, что поглощает и переваривает всё, что мешает человеку жить в гармонии со своими иллюзиями.