– Гена, командир в роте?

Алёхин показал рукой в сторону кабинета командира роты и кивнул.

Вольница и внутренняя свобода, возникающие в отсутствие начальства, обламывались.

Гридасов чертыхнулся и не спеша пошёл в свою комнату, напевая популярную у выпускников песню:

Вслед за Гридасовым в дверь вломились ещё несколько человек из первого взвода и, отталкивая друг друга, со смехом понеслись в противоположный конец коридора, где стоял теннисный стол.

В роте повально увлекались настольным теннисом, и в свободное время вокруг стола собиралось до двенадцати-пятнадцати человек. Стол был один, и тем, кто опаздывал, доставались только зрительские места.

За теннисистами вошёл старшина роты, главный корабельный старшина Звягинцев, и направился в кабинет командира роты. Постучавшись и получив разрешение, Звягинцев вошёл в кабинет и плотно закрыл за собой дверь. Один за другим курсанты продолжали заходить в роту.

Не успевшие перекурить после обеда внизу, перед входом в корпус, направлялись в умывальник, который был штатным местом для курения. Остальные расходились по своим комнатам, обсуждая подготовку к защите диплома, распределение, травили свежие анекдоты. Кто-то просматривал поступившие сегодня письма, новые объявления, графики нарядов, даты примерок в ателье долгожданной офицерской формы.

В училище согласно распорядку дня после обеда начиналась третья пара. У пятикурсников к этому времени плановые занятия давно закончились, и всё учебное время посвящалось написанию дипломов. После небольшой доработки многим удавалось использовать написанные ранее курсовые работы по специальности в качестве готовых глав диплома. Это значительно сокращало объём работы и давало много свободного времени. Поэтому вместо третьей пары можно было сдать рабочие документы в секретную часть и позволить себе расслабуху. Остальные, добросовестно корпевшие над дипломной работой, немного покрутившись в общаге, расходились по своим классам.

Одним из последних в роту вошёл Сергей Каретников. С флегматичным видом Серёжа держал в левой руке документ с грифом ДСП [3] , а правой виртуозно на нём музицировал, мурлыкая под нос одно из произведений любимого Моцарта.

Пять лет назад, параллельно с окончанием средней школы, Каретников закончил музыкальную школу по классу фортепьяно, но дальше решил идти по стопам старшего брата и поступил в военное училище. Несмотря на жёсткий распорядок дня и ограниченность – особенно на младших курсах – личного времени, в течение которого поощрялись занятия на гимнастических снарядах, на шлюпках или в военно-научном обществе курсантов, Сергей почти каждый день ухитрялся найти тридцать-сорок минут, чтобы слинять в клуб и погрузиться в любимый мир музыки. Начальник клуба лично допустил Сергея к игре на рояле в любое удобное для него время. Каретников был непременным и едва ли не главным участником концертов курсантской самодеятельности.

Учился Сергей хорошо, но, будучи по характеру безнадёжным ботаником, очень старался, как того требует служба, быть организованным, иметь опрятный вид и вообще хоть как-то походить на военного человека.

Находясь в классе или в ротном помещении, он иногда молча, как бы со стороны, наблюдал за взаимоотношениями между курсантами как в быту и учёбе, так и в служебной обстановке. По выражению его лица нетрудно было понять, какие их поступки или действия он считал правильными, а с чем был не согласен. Изредка некоторые действия его одноклассников вызывали у него полное непонимание или даже протест, что тоже было написано на его лице. Но, чтобы не быть белой вороной, Сергей никаких оценок ничьим действиям никогда не давал и молча наблюдал за жизнью коллектива, в котором оказался волею судьбы. Однако за пять лет учёбы пару раз его всё-таки прорвало.

Первый раз это произошло в конце третьего курса. Тогда в тёплую весеннюю погоду он сидел на скамейке возле курсантского кафе и с удовольствием ел купленный только что сладкий кекс с изюмом и запивал его лимонадом «Буратино». Из кафе вышел Вова Гридасов с куском краковской колбасы и двумя коржиками. Хлеб в кафе уже закончился, и вместо него курсантам предлагали либо булочки с кремом, либо коржики. Всё это происходило около пяти часов дня, то есть после обеда прошло уже больше трёх часов, и у курсантов начинал разыгрываться аппетит, поэтому краковская колбаса с коржиками – тоже были вполне себе ничего.

Встав недалеко от Каретникова, Вова начал с хрустом отгрызать большие куски колбасы и с удовольствием их наворачивать. К нему подбежала училищная дворняжка, которая постоянно крутилась возле кафе и которую за её вечно грязный и замызганный вид курсанты прозвали Дучкой. Но, несмотря на эту обидную кличку, они собаку жалели и постоянно подкармливали.

Дучка, виляя хвостом, остановилась возле Вовы и стала жалобно поскуливать и облизываться, глядя ему в глаза. Однако ни жалеть, ни делиться с ней колбасой Вова настроен не был. Более того, собака его явно раздражала. В конце концов Гридасов не выдержал, размахнулся ногой и с криком «Пошла вон отсюда!» с силой ударил ботинком бедное животное. Пролетев с полметра, Дучка сначала упала на бок, а потом, судорожно дёргаясь, вскочила и, хромая, с визгом бросилась прочь от Гридасова, который, ничуть не смутившись, с довольным видом продолжал уплетать колбасу. Сидевший рядом Каретников сначала с открытым ртом смотрел на эту сцену, а через несколько секунд с искажённым от гнева лицом и с криком: «Гридасов! Урод, чтоб ты сдох, скотина!», беспорядочно размахивая кулаками, бросился на Вову. Стоявшие рядом курсанты с трудом оттащили Сергея от опешившего Гридасова, который стоял столбом, не решаясь дать сдачи своему однокласснику.

Во второй раз протест и возмущение Каретникова были уже более мирными, но не менее решительными. Это произошло в самом начале пятого курса, когда рота готовилась к переезду из казармы в общежитие, и в старшинской расписывали, кто из курсантов в какой комнате будет жить. В общежитии все комнаты были трёхместные, за исключением двух четырёхместных, которые находились в самом начале коридора. В одну из них были расписаны три курсанта еврейской национальности: два брата-близнеца Шумкины и Миша Новицкий, а четвёртым туда хотели добавить курсанта по фамилии Кацман. Курсантов распределяли по комнатам исходя из их желания, дружбы, землячества или по национальности, что было естественно и ни у кого не вызывало ни удивления, ни возражения. Но тогда кто-то из курсантов, обсуждая, кого куда расписали, в присутствии Каретникова в шутку предложил назвать эту комнату «гетто».