Еще дважды Шептуну повезло: из трещин высовывались ящерицы. Им было пора, солнце жгло все злее, дождей не шло, белесый накал дневного неба набирал силу. Ящерицы искали воды. Удалось поймать обеих – не за хвост, а за тело. Обе нашли конец под неумолимым ножом. Заметил: когда приближался, неся издыхающую живность, – довольно, ликующе хлопали бугристые листья, победно стучали друг о друга колючки. Что принесет он им, когда звезды пойдут на следующий круг? Трещины – не сам ли набирающий силу питомец подсказывает, где надо искать? Сходил подальше за родник с мотыгой, нашел и разрыл сусличью нору. Трех малышей принес, замотанных в полу халата. Еще три дня растущий будет сыт.

Когда прошел долгожданный дождь и монастырских коз выгнали к роднику пастись, Шептун знал, что делать. То, что делали предки, когда в далеком пути застигало их безводье и голод. Протыкали ножом шкуру запасного коня и пили его кровь. Где на шее коня это место, знает и мальчишка. У козы – там же. Он дождался, пока пастух отвлечется, перестанет пялиться на странника, то бормочущего молитвы, то опускающего взор в книгу. Пока он уйдет за соседний бугор. Книгу – в платок за спину, нож – в рукав. Ближайшая коза коротко и истошно проблеяла, рот наполнился теплым. Дошел до калитки, плотно сжав губы. Растущий получил обычное, даже больше, чем в иные дни.

Но остался недоволен. Жестко шелестели листья – «всю жизнь, всю жизнь, не часть, не часть». Отчетливо слышал Шептун эти слова. И на весах в собственном уме на чашу несвершенного положил сегодняшнее.

Чаши качались перед закрытыми его глазами, когда он привычно размышлял перед очагом о завтрашнем дне. Завтра растет из вчера, как трава из земли. Мало кому дано видеть завтра в совершенном виде, но ум делает видимым его произрастание.

Наклюнулось семя, видно, тогда, когда он заметил: стали портиться глаза. На ярком солнце не прочесть ни страницы в самой старой из бывших у него трех книг. Одна о звездах, другая о травах и деревьях, а в этой были всякие притчи, иные в стихах. И – не прочесть в лучшие, полуденные часы. Чистый желтый пергамент.

А потом заметил и другое. Открыл книгу в сенях. Все видно. Вынес на солнце открытую. Желто и пусто, как в песках у соленых озер. Снова занес в сени. Медленно проступили знаки. Не глаза, значит, подводили.

Солнце делит небо с Луной. Открыл книгу при Луне. И опять – ушли знаки. Желто и пусто, как в песках у соленых озер. Не один раз пробовал. При растущей и убывающей Луне, при полной и только народившейся. Одно и то же.

Открывал ее при свете очага, жирника, огненных часов в кумирне, прилепленной к стене монастыря. Знаки уходили и не возвращались. Пробовал их призвать, громко читая наизусть. Бесполезно. Лишь на рассвете и при вечерней заре, да еще под холодной крышей, не согретой очагом, знаки дарили свою благосклонность. И однажды пришла мысль: а какую весть шлет ему безлунное и бессолнечное небо? Самую первую страницу книги раскрыл Шептун. И ярко, серебряно просияли под верхней крышкой переплета звезды. Созвездие.

Стал листать книгу. Рисунок созвездия Дуби-Асхар прекрасно узнавался на каждой странице. Прямо поверх написанного. В начале строк, там, куда попадала путеводная звезда, всегда указующая на полночь, Железный кол, Бейджи-Синь – вспыхивало серебряным: В… О… 3…

Возьми…

Серебряная звездная сетка стала меркнуть. Слишком темно, букв уже совсем не видно. «Возьми» – что и где надо взять?

Время шло, на грядках созрел урожай. Хоть и нищий, едва, впроголодь, хватит на зиму, но Шептун пожертвовал монастырю меру бобов. И был допущен за стены. Служка провел его во внутреннюю кумирню. Постояв перед древними изваяниями, пошептав (пусть служка думает, что молитвы!), Шептун спросил:

– Скажи, на чем записать мысль, дарованную святым местом? Чтоб не покинула в суете?

Служка сунул ему кусок пергамента. На следующую ночь Шептун продолжал, записывая угольком из очага: «Возьми земли с могилы младенца…» И снова стало темно.

Еще несколько рассветов минуло. Ледяных, зимних, с длинными легкими тенями на снегу от Железного кола. Еще несколько слов прибавилось. Пока не заметил Шептун, что верхняя крышка переплета обведена по всем трем обрезам тончайшей, тоньше волоса, линией. Ни один монастырский писец не смог бы провести такую – очинить столь тонко хоть тростниковый калям, хоть перо перелетного гуся не под силу рукам человеческим.

Перо – не под силу. А вот нож заточить до такой тонкости Шептун мог.

Луна стала полной, сошла на убыль и покинула небеса, когда он раскрыл крышку. Помогая себе не только ножом, но и составом из трав и выпаренного сто восемь раз рассола соленых озер, настоянным на талой, отогретой у сердца воде, – способен был этот состав размочить любой клей. И в безлунную, но звездную ночь вынул заключенную меж двух дощечек пластину. Ярким серебром лучилась она при звездном сиянии. Железный кол горел сверху. Неистовым досиня светом. Клал пластину на страницу – вспыхивала буква, что оказывалась под ним.

«Возьми земли с могилы младенца, первой воды, упавшей весною с крыши, и золы ростков вьюнка-повители, соскобли ножом старого булата сей звездной пыли, смешай и посади это семя в глиняный нерасписанный горшок, служивший до того разную службу. Каждый день, считанный звездами, поливай посев живой кровью. Тридцать третий день даст великое».

Семя обнаружилось прямо под пластинкой. Напоминало тыквенное, но было расцвечено всеми цветами, от обычных в растительном царстве красных и оранжевых до редких синих и лиловых, встречающихся только в мире цветов и бабочек. Под кожистой, твердой оболочкой сухие мозолистые пальцы Шептуна ощутили налитое, жизнеспособное тело.