Кухня для еды, но никак не для самотерзаний. И не для письма. Почему я всегда пишу здесь? Точнее сказать, не пишу, а сочиняю всякую чушь про сладкий картофель.

Возможно, мне нравилось освещение. Нравилось, как солнце проделывает полукруг и прячется где-то за домом на закате. Нравилось, как оно просачивается сквозь ровные стеклянные квадратики, подсвечивая каждый угол так, что пыли на полках совсем не видно. А может, причина в том, что при любом удобном случае я всегда могу незамедлительно открыть бутылку вина? И случай частенько подворачивается удобный, особенно когда я пишу и в очередной раз убеждаюсь, что трезвой свой литературный позор мне не вынести.

Из окон кухни открывался отличный вид на каштаны Удельного 2 парка. Солнечная сторона. Для Петербурга это немаловажно. Временами комнату заливало золотым светом, который отражался от молочных шкафов, паркета цвета акации и аляпистого половика в деревенском стиле. А в очередной пасмурный вечер здесь, наоборот, становилось максимально темно. В основном моя жизнь проходила в сумерках, отчего я зажигала слишком много лампочек, которые вполне могли бы осветить добрую часть парка. При отсутствии необходимого количества фонарей мои кухонные окна вполне сошли бы за маяк в море – всегда осветят путь для заблудшего.

В последнее время я часто бывала дома. В основном занималась копирайтингом: писала статьи на заказ. Правда, иногда одна моя знакомая вытаскивала меня на выставки администратором. Работа пустяковая, а платили не так уж и мало, поэтому я всегда соглашалась. Помимо прочего я писала, вернее сказать, пыталась быть современным писателем, вела свой блог, выбрасывала деньги на печать тиражей, а они слишком медленно раскупались. Уходили медленно и за копейки. Те книги, что уже месяц пылились в коробках в коридоре, – это первый тираж новой истории, которая умерла младенцем, не успев пожить. Именно по этой причине произведение лежало мёртвым грузом в своём маленьком крафтовом гробике. Я не популярный автор, лишь изредка кто-то из читателей проявлял интерес к моим историям. А я уже прочно вбила себе в голову мысль, что мои книги – провал. Забавно – похвалой можно надавить на больное. Сказать неокрепшему и не уверенному в себе самоистерзанному писателю, что его книга прекрасна, всё равно что сказать «Ваше детище мёртво, но как же оно красиво». Я была одной из тех сумасшедших, которые всюду таскали с собой бумажное тельце, после того как оно сотню раз сдохло.

В дверь постучали. Постучали ещё раз и продолжали стучать, нагло и громко, ровно до того момента, пока я не открыла её.

– Серьёзно? Вас тут и так мало жалуют, после того как вы сломали лестницу, ведущую на чердак! – обратилась я к группе оболтусов, что стояли по ту сторону порога и с щенячьими глазками наигранно вымаливали прощение. – Проходите скорее, – сжалилась, про себя молясь тому, чтобы соседям именно сейчас не вздумалось выйти за хлебом или на прогулку.

– Да ладно тебе, зато старушка Анна впервые побывала на крыше собственного дома, где прожила всю свою жизнь. Ты разве не находишь это забавным? – сказал Никита, заходя в квартиру.

– Да, наверняка она успела насладиться заходящим солнцем, сначала проклиная вас и тот балаган, что вы устроили, а после врачей скорой помощи, которые уговаривали её поехать в больницу, когда у неё вдруг упало давление, – саркастично заметила я.

Следом за Никитой зашли Миша и Богдан. Они тоже были в той хиппи-компании, когда мы познакомились с Липом в музее имени Пушкина.

– На старости лет и такие приключения! Ей повезло, что мы у тебя есть, – вмешался Миша, вручив мне две бутылки вина.

– Привет, Богдан, – поздоровалась я со следующим «незваным» гостем, которому, на самом деле, всегда была рада.

– Привет, девушка с картины! – отозвался тот.

– Она ничуть на неё не похожа! – утвердительно выкрикнул Никита, а я рассмеялась, вспомнив наше знакомство три года назад.

Все трое разулись и прошли на кухню, как всегда, опустошать холодильник и бить мои любимые последние бокалы для вина. Никита тут же бросился искать свободную розетку не евро формата, которая в моей квартире оказалась всего одна. Ему пришлось поднапрячься и попыхтеть, чтобы закинуть на двухметровый холодильник коричневый чемоданчик, который он притащил с собой. Никита едва держал равновесие на старом стуле, что раскачивался от каждого его движения, когда протаскивал старый пыльный провод между стеной и морозильной камерой. И только после всех этих манипуляций он просунул руку и, наконец, вставил вилку в розетку.

Краем глаза я заметила, как Миша и Богдан уже разглядывали мой холодильник, и улыбнулась этой нестареющей традиции.

– Так, ушли отсюда! Мешаете! – Лип прогнал парней от холодильника, но те уже успели вытащить из него палку колбасы и маслины, которые я очень любила.

– Ты же собираешься объяснить, что происходит? – спросила я.

– Лучше спроси, что произойдёт! – воодушевлённо ответил Никита.

– И что же?

Но он молча прошёл по коридору, достал из пакета большой квадратный конверт и вернулся в кухню. Я умилилась, как он торжественно оголил виниловую пластинку. Как только я поняла, что это – начала прыгать от радости.

– Это виниловый проигрыватель? – зная ответ на вопрос, спрашивала я. Мне хотелось утвердить это в памяти. – На моём холодильнике стоит чёртов виниловый проигрыватель!

– Это прошлое! – воскликнул Никита и осторожно поставил пластинку. – Туго идёт, – подметил он.

– Значит, продавец не обманул: новая, неиграная, – подхватил его мысли Богдан, закинул маслину себе в рот и предложил мне уже почти пустую банку.

Я заметила на дне пару маслин и грустно вздохнула. Он пожал плечами и закинул остатки в рот.