Шрифт:
– Это да, Клим Аркадьич всегда ухаживал за огородом, а в этом году уже и некому. Очень жаль – очень жаль!
– Не понял, почему жаль?
И тут Тимурик рассказал Борис Палычу историю, почему Клим Аркадьич был всегда такои смурнои и недружелюбныи. Дело в том, что его жена, та самая аккуратная старушка, долго и безнадежно болеет. Практически ничего не помнит и нуждается в постоянном уходе. Последние годы Клим Аркадьевич и сам стал сдавать – все-таки возраст. Бабка помнила только этот сад и этот домик с зеленои крышеи, которыи они молодые с мужем построили. Так Клим Аркадьич ее каждое лето сюда привозил, и они жили, занимались огородом, как могли. Каждыи день для него был испытанием, конечно. Снова рассказывать человеку всю его жизнь, а он на тебя смотрит и ничего не понимает. Только этот огород и помнит. Этот дом стал для него и счастьем, и проклятием.
– А вот совсем недавно мне позвонила женщина какая-то – то ли сиделка, то ли работник какои. Сказала, привезу на неделе Светлану Петровну – это жена его. Нужна будет помощь в саду, все в порядок привести. А он сам умер.
– Кто?
– Да Клим Аркадьич. Уснул и не проснулся. Только всем распоряжения и успел оставить. Ладно, побежал я!
Весь гнев на соседа тут же пропал. Борис Палыч бросил борьбу с сорняками у себя на стороне и перелез через забор к соседу.
Баня.
Ку-ку! Ку-ку!
Кукушка-кукушка, сколько мне лет осталось?
Ку-ку! Ку-ку!
Когда холмы то взмывают вверх, то опускаются вниз деревня выглядит, как большой, объемный ковер домов и огородов. Видно не только соседскую крышу, но и крышу соседей соседей.
Только для тех, кто жил на таких землях, понятна хитрость ставить дом в низине. Когда дом внизу, его видно меньше. И такие же любопытные глаза, как у Валентина, не смогут установить привычный ритм жизни каждого дома. В глубоком пенсионном безделье, как у него с Татьяной, и не таким начнешь заниматься, чтобы сохранить ощущение нужности. Так он и глядит с холма через свой старый бинокль на другие дома. Ибо страшнее всего здесь остается хулиганство, воровство и вандализм, а не любопытство.
Валентин, конечно, не из злого умысла имел бинокль. Охотничье прошлое все-таки. С тех пор как в последний раз он победоносно вывалил на кухонный стол мертвую тушку кролика прошло уже лет десять, которые Татьяна спокойно дышит и не нервничает, что на очередной вылазке кто-то кому-то что-то прострелит или чего хуже на ее кухне опять окажется труп животного, которое нужно приготовить, чтобы не ударить в грязь лицом.
Татьяну эти бытовые дела приводили в уныние, родись она полвека спустя, она скорее всего была бы счастливой одинокой женщиной, но в ее время так нельзя было. Поэтому вот тебе старая деревня, огород, двое детей-погодок, которым уже за сорок, домик из кирпича в низине участка и Валентин, который топит баню и смотрит в бинокль.
Принцип растопки бани не так уж прост, как кажется. Особенно, если это обычная русская баня по-черному. Родись Валентин на полвека позже, он бы построил что-то другое. Может быть, модное со светлой парилкой или большими окнами, может быть даже с несколькими комнатами. Но однозначно с более высоким потолком и большой дверью, чтобы не приходилось постоянно пригибаться.
– Это курятник! – так молодой Валя объяснял вторую постройку председателю кооператива.
– Валь, если это баня, то ее нужно убрать. Не положено.
– Да какая же это баня! Посмотри, разве на этих полках можно париться – это же насест для кур.
Глупый, старый закон, который отменили так же, как приняли, посадил Валентина на эти «насесты» париться, ругать председателя (Царство ему небесное!) и смотреть в маленькое окошко-иллюминатор в стене на свой участок, дом, жену и собственную жизнь.
Чтобы разжечь печку нужно создать среду для легкого распространения огня. Нельзя использовать горючие жидкости, потому что от них вся парилка провоняет. Нужно сконструировать горку – внизу бумага, на бумагу щепочки: от маленьких до более крупных. Когда схватятся щепки толщиной в палец, огонь уже не погаснет, можно начинать подкладывать дрова.
Ежедневные газеты, которые сперва шли на оборачивание банок и упаковку очень нужных фарфоровых сервизов, которые никак не примут в наследство неблагодарные современные дети, прекрасно подходили для этой горки. Когда газет не было, жгли подписные журналы, совсем редко книги. Но, если книги и шли в печь, то сначала оценивались интересны ли они будущему поколению, или их ждет участь многострадальных сервизов.
Валентин вообще часто задавался вопросами будущего – что достанется потомкам. Но после рюмки-другой домашнего крепкого вина был горазд только на радикальные и крепкие суждения: «Ничего им не надо, детям этим. Ни твои, Таня, сервизы. Ни наш дом. Ни-че-го! Так и помрем среди этого барахла!»
Последние пару лет барахлом признаётся почти всё, что долго не использовалось. А от всего барахла Валентин категорически избавляется. И если книги в этой войне горят первыми, то на сервизы все никак рука не поднимается.
Лучше всего горит мелованная бумага. Ни эти дурацкие цветные глянцевые журналы со следами красивой жизни с другой стороны планеты, ни Бурда с выкройками, которые на почте маниакально выписывают все женщины. Они все тлеют, как надежды и мечты. Тлеющая полоса пробегает по страницам, превращая их в серое бархатное покрывало. Нет в них искры!