Я вывожу букву М. Четыре черточки. Два горных пика.

Потом идет буква а, строчная, самая нужная гласная.

Дальше я собираюсь написать т и вторую а.

И получится слово, которое мне нужно.

Так я зову свою маму.

Но тут рука – или мысль? – будто поскальзывается. Она неожиданно выводит две совсем другие буквы.

Этим именем меня зовет только мама.

А ручка дальше пишет на белом листе.

Неужели мертвые могут говорить? Обращаться к живому с помощью его же руки и шариковой ручки?

Мамин голос доносится из-за края света. Дочь слышит ее шепот.

Или, может, это чувство одиночества велит любимому человеку восстать из пепла?

Никто не хочет, чтобы их забывали. Ни мертвые, ни живые.

Я тоже любила тебя, мата. Зачем ты это с собой сделала?

Пилот ведет самолет вдоль светящихся лент. Во тьме пульсирует зеленое полярное пламя. Длиннющие шелковые шарфы развеваются на невидимом ветру. Кажется, что это горит ветер.

Бапу [2] спит рядом. В первый раз за много недель его лицо выглядит умиротворенным. Может быть, северное сияние – это его ставший реальностью сон, в котором свадебные гирлянды цветов колышутся, как водоросли в реке. А среди них танцуют гости.

Желтый тюрбан лежит у отца на коленях. Закрытый цветок лотоса, как назвала его однажды мама, ощупывая складки тюрбана, отыскивая его начало и конец.

Я редко вижу отца с непокрытой головой – только по утрам в субботу, когда мата моет ему голову над умывальником в ванной. С его головы тогда струится длинная черная река. Длинная, как его вера.

Иногда, проходя мимо ванны по коридору, мне удается краем глаза взглянуть на этот ритуал. Бапу откинулся в кресле, чтобы затылок оказался над раковиной. Мама набирает воду горстями и поливает ему лоб, макушку, за ушами. Он улыбается от удовольствия – так ему нравится это помазание. И смеется, когда вода щекотно затекает под воротник.

А потом она большим деревянным гребнем расчесывает ему волосы. Втирает в них масло, пока пряди не станут плотными и не залоснятся. Снова и снова мата проводит гребнем по его волосам. Без которых он был бы самим собой.

Я расталкиваю отца.

Он вздрагивает и открывает глаза.

Что такое, Джива?

Смотри.

Я показываю в иллюминатор.

Перегнувшись через меня, он прижимается лицом к овальному пластику.

Все небо заливают пылающие волны.

Красиво, – говорит он шепотом. – Как будто радуга рассыпается на части.

Какая мирная картина. – Его слова ложатся на пластик иллюминатора. – Ей бы понравилось.

Он крепче сжимает обернутую бумагой шкатулку, которая стоит у него на левом колене. Это всё, что осталось от нее.

В шкатулке, которую держит бапу. В урне из меди.

Он держал ее на коленях всю дорогу из Эльсинора до Виннипега. Полтора часа на автобусе. А потом в такси. Расставания с ней он бы не вынес.

Это моя жена, – объясняет он на контроле в аэропорту. – Пожалуйста, осторожнее с ней. Ее зовут Лила.

Блондин поддергивает синие форменные брюки.

Да хоть Мэри-Энн, мне-то какое дело?

Ее все равно просветили рентгеном. Кто-то из сотрудников встряхнул урну.

Такие сейчас времена, а вы – «осторожнее»…

Взгляд у отца гневный, но он молчит. Ему физически больно, как будто это не урна, а его собственное сердце.

Это моя жена, – пытается он умилостивить стюардессу.