Но это будет позже, в 1934-м. А в 1923 году, когда, с благословения Форда Мэдокса Форда Джин Рис начала писать и печататься, она переживала бурный период в своей личной жизни. В 1922 году у нее родилась дочь Маривонна. Годом позже за незаконный въезд во Францию и махинации с валютой во время пребывания в Вене арестовали ее мужа, Жана Ленглэ: его ждали экстрадиция на родину и судебное разбирательство. В 1927 году Джин Рис, до того сменившая с десяток псевдонимов, опубликовала под именем «Джин Рис» (сочетание имени мужа — по-французски читается «Жан», по-английски «Джин» — и фамилии отца) свой первый сборник рассказов: он назывался «Левый берег: очерки и зарисовки современной парижской богемы» (The left Bank: Sketches and Studies of Present-Day Bohemian Paris), — лучшие из них писательница включит в издание 1968 года под названием «Тиграм лучше» (Tigers Are Better Looking). В том же 1927 году в Париже Джин Рис встретилась с Лесли Тилденом Смитом — через пять лет они поженятся, после того, как Жан Ленглэ даст Рис развод. В 1928 году вышел первый ее роман «Позы» (Postures), в 60-е переизданный под названием «Квартет» (Quartet). За ним последовала публикация в ее переводе (правда, под именем Форда М. Форда, устроившего ей этот заказ) романа Фрэнсиса Карко «Извращение» (Perversity). Еще через два года Рис опубликовала новый роман «Попрощавшись с г-ном Макензи» (After Leaving Mr. Mackenzi), а в 1932-м — свой перевод романа «За решеткой» (Barred) Эдварда де Нёва, — под этим псевдонимом скрывался ее первый муж, Жан Ленглэ. А в 1934 году в свет вышло, пожалуй, самое знаменитое произведение Джин Рис — роман «Путешествие во тьме» (Voyage in the Dark). Последняя из пяти довоенных книг Джин Рис «Здравствуй, полночь» (Good Morning, Midnight) появилась в 1939 году. После этого наступила двадцатилетняя пауза — Джин Рис словно исчезла с литературной сцены. Воцарившаяся тишина была настолько глухой, что в начале 1950-х литературная общественность Великобритании решила, что писательница умерла. В 1958 году на Би-Би-Си готовили радиопостановку по роману «Здравствуй, полночь», и через объявление в газете «Радио Таймс» редакция просила прислать любые сведения об авторе: настолько плотной была завеса молчания, окружавшая Джин Рис. На объявление — так рассказывает легенда — откликнулась она сама. К тому времени она более десяти лет жила в Англии, сначала в Корнуолле, затем, в 1956 году, переехала в Девоншир. После смерти Лесли Тилдена Смита в 1947 году она вышла замуж в третий раз — за Макса Хамера, друга и помощника их семьи. В ту пору она работала над новым романом. Так состоялось второе рождение Джин Рис — ее возвращение из небытия. Интерес к ее творчеству тогдашних молодых «сердитых» (поколение английских писателей 1950 годов) был огромен — в 60-е заново переиздали все, написанное до войны. А когда в 1966 году вышел ее роман «Широко Саргассово море» (Wide Sargasso Sea) — история жизни креолки Антуанетты, прототипом которой послужил литературный образ безумной г-жи Рочестер, принцессы-креолки из романа Шарлотты Бронте «Джейн Эйр» (1847), — критики заговорили чуть ли не о постмодернистском новаторстве Джин Рис. Роман получил сразу две престижные премии — литературную премию У.X. Смита и премию Королевского литературного общества. А в мае 1979 года, уже незадолго до смерти, за заслуги в области литературы Джин Рис, уроженка Вест-Индии, была удостоена Ордена Британской Империи.

Как-то в интервью с автором этих строк Джон Фаулз обронил: «Порой мне кажется, я родился не на той планете. У каждого, кому выпало жить в 20 веке, появляется этот чувство: мне следовало бы родиться в другом месте». Заметьте: наблюдение это отнюдь не означает, что где-то существует планета, на которой тебе и следовало бы родиться. Нет, отнюдь. Такого места нет в принципе. Каждый в этом мире бездомен и неприкаян. Суждение это в полной мере можно отнести к Джин Рис, валлийке по своим историческим корням, уроженке Карибских островов, француженке по принадлежности к сообществу населявшему острова Карибского моря — Доминику, Мартинику, Гаити, — подданной Великобритании, очень привязанной к Парижу, и, тем не менее, всю жизнь мечтавшей о Нью-Йорке. Дело, разумеется, не в перемещениях по земному шару, — сегодня этим никого не удивишь. А в том особом качестве сопричастности всякому, кто ощущает себя чужим, — именно здесь Джин Рис попадает в болевую точку, обнажает нерв многих «последних» вопросов. И если кто-то бросит походя: «Ну, об этом не писал только ленивый», позволю себе не согласиться. Мы привыкли воспринимать подобные взгляды писателя как нечто почти обязательное и подтверждать это литературными иллюстрациями: например, «Улиссом» и изгнанничеством Джойса, жизненными перипетиями Набокова, скитаниями Лоренса по миру в 1920-е годы, поздними произведениями Цветаевой (каждый поэт в этом мире — вечный жид) и т. д. Но у Джин Рис все другое: она словно приглашает читателя — давай, попробуй влезть в шкуру обыкновенного человека, который никому не нужен, всем и вся чужой. Заметьте: не талантливого и несчастного, не художника, который по определению достоин нашего сострадания, а любого, кому нет места, для кого нет любви в этом мире. Как точно сказал однажды Форд Мэдокс Форд: «Джин Рис первая оказалась по ту сторону баррикад: всегда рядом с неудачником, изгоем, отверженным, у которого и надежд никаких не осталось». Иногда ей, видимо, хотелось приоткрыться и процитировать в подтверждение своего кредо: «Вы ищете новый мир… Я знаю один-единственный — он всегда нов, ибо вечен. О, конквистадоры, покорители Северной и Южной Америки, велика ваша слава, геройски ваши поступки! Только моя доля труднее вашей, а дела мои — достойней. Я искупила свою жизнь тысячами мук, какие вам и не снились. Я искупила ее, умирая ежесекундно, в течение долгих лет, и, прежде чем наступит смерть, я завоюю этот мир — вечно новый, вечно юный. Рискните последовать за мной, и вы увидите сами». Цитата эта из проповеди матери Терезы сохранилась лишь в черновиках второй части незаконченной автобиографии Джин Рис «Улыбочку, пожалуйста» (1979). Но, судя по авторской помете на полях: «Не надо цитат. Поль Моран говорит, что английские романисты не могут слова написать, чтоб кого-то не процитировать. Так сказать, сначала текст, затем творчество. Меткое замечание», — рука художника и здесь беспощадно отсекала все лишнее: цитаты, эпиграфы, посвящения. Оставался только голос — чаще женский, будто вслух вспоминающий прошлое, будто снова — на странице — проживающий судьбу.

Западные критики в один голос говорят о перфекционизме Рис, — о мастерстве писательницы, настолько требовательной к себе, что она готова была годами терзаться угрызениями совести из-за двух лишних слов, не вычеркнутых из рукописи при подготовке к публикации. Последнее — не анекдот, а реальный случай из издательской практики. Среди современных англоязычных романистов Джин Рис слывет эталоном абсолютного писательского слуха: у нее нет, говорят, ни одного неверно «взятого» слова. Как в музыке.

Но когда мы открываем ее роман «Путешествие во тьме», мы вроде ничего такого не находим (пусть даже с поправкой на перевод). Обыкновенная история: молоденькая девушка осталось одна в Лондоне, без средств, без связей, ступила на скользкую дорожку, забеременела, сделала подпольный аборт — неудачно, лежит при смерти… Кажется, история, каких сегодня много. Но тогда почему книга нас так забирает? Почему невозможно отложить роман, не дочитав? Не будем впадать в риторические рассуждения о том, что «книга книге рознь», что «есть искусство и не-искусство» и что «в литературе это высший пилотаж — рассказать историю так, чтоб читатель полностью поверил, проникся сочувствием и еще долго размышлял над финалом». Скажем прямо: читательский интерес и успех Джин Рис обеспечен ее по-мужски крепкой техникой психологического письма. Происходящее мы видим глазами девятнадцатилетней Анны Морган, и параллельно повествованию она не то чтобы перед нами раскрывается — в том и дело, что она не раскрывается, — она увлекает нас, как водоворот, в свой мир, свою жизнь — единственную драгоценность, вспоминаем мы Евангелие, дарованную каждому от рождения. Это чудо вовлечения нас, словно помимо нашей воли, в судьбу самой обыкновенной — кто-то скажет, заурядной — девочки помножено на «раздвоенность» восприятия героини: телом она в Лондоне, а душой и памятью — в прошлом, на Карибах. Две эти ипостаси как две параллельные линии — не сходятся. Как не пересекается, не совпадает Анна с городом, ей чужим, с его обитателями («…знать бы заранее, что у каждого англичанина под сладкими речами спрятан кинжал, — жаль, никто меня об этом не предупредил», это признание Джин Рис, сделанное в очерке «Из дневника: в пабе «У висельника», в полной мере отражает состояние ее героини).

Модернистская, по сути, идеология — самоопределение героини как «я» и одновременно отождествление себя с «другими» — роднит роман Джин Рис с творчеством писателей первой трети XX века. Подобно Форду Мэдоксу Форду, писательница передоверяет повествование своей героине, растворяясь в ней и добиваясь полного перевоплощения: так, если Анна и пытается вспомнить что-то из прочитанного, то делает это с ошибками, колебаниями, как любой обыкновенный читатель, далекий от литературной деятельности. Получается роман без цитат. При этом авторское, автобиографическое, начало стирается из повествования без следа. Зато между героиней и невидимым автором обозначается дистанция: Анна плывет по течению, то и дело теряя управление, тогда как автор крепко держит в руках руль («не бывает романа без формы», повторяла писательница, «это жизнь бесформенна»). Дистанцию эту трудно назвать «иронической», как это принято называть в литературной критике, — слишком, слишком человеческой предстает рассказанная в романе история.

Это же начало — «слишком, слишком человеческое» (вспомним Ницше), — в сочетании с драматическим драйвом, а также открытый финал, сближает Джин Рис с прозаиками 1960-80-х, стремившимися найти симбиоз «последних» вопросов и живого читательского интереса. Но оно же и отличает ее от них. Кажется, один и тот же прием использовали Рис и Стоппард, она в последнем романе «Широко Саргассово море» (1966), он — в пьесе «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» (1966): рассказ от лица эпизодического персонажа известнейшего литературного произведения. Ан нет! При всем внешнем сходстве с постмодернистской эстетикой, с готическим романом, несмотря на присутствие идей феминизма, постколониализма и других явлений современной культуры, главной в романе остается та позиция, которую Джин Рис выбрала для себя в детстве: «встать на другую сторону, слиться с другими… изменить цвет кожи». Во всяком случае, стоит прислушаться к самооценке писательницы: «Помню, когда в детстве я прочитала «Джейн Эйр», я подумала: «Почему она (Шарлотта Бронте. — Н.Р.) решила, что если креолка, то обязательно сумасшедшая? Какой позор — представить Берту, первую жену г-на Рочестера, умалишенной!» И, помню, я тогда себе сразу сказала: будь моя воля, я бы описала все, как было на самом деле. Казалось, я вижу эту несчастную тень».

Итак, Джин Рис — повесть об одинокой девушке в большом чужом городе — «Путешествие во тьме».

Чувство было такое, словно упал занавес и скрыл все, что я знала раньше. Как будто пришлось родиться заново. Изменились цвета, запахи, само восприятие происходящего. Не просто разница между жарой и холодом, светом и темнотой, пурпурным и серым. Ощущение счастья стало другим. И страха — тоже. Вначале Англия мне не понравилась. Я никак не могла привыкнуть к холоду. Иногда я закрывала глаза и представляла себе, что огонь камина или тепло от постельного белья, в которое я закуталась, — это лучи солнца. Или воображала, что я дома, стою у двери и смотрю на залив, виднеющийся за Рыночной улицей. Когда дул бриз, море сверкало, как миллион блесток стекляруса. В тихие дни оно становилось пурпурным, как Тир и Сидон [1] . Рыночная улица пахла ветром, а узкие улочки пахли ниггерами и дымом, и солеными рыбными котлетами, зажаренными на топленом жире. (Котлеты продают чернокожие женщины, они носят их в тазах на голове и кричат: «А вот горячие рыбные котлетки, свежие да румяные»). Странно, но об этом я думала чаще, чем о чем-либо другом, — о запахе улиц и франжипани [2] и о смешанном запахе лайма, корицы, гвоздики и сластей, приготовленных из имбиря с патокой, а еще о запахе ладана после похорон или о шествии во время праздника тела Христова, и о пациентах, толпящихся возле приемной врача, и о запахе морского бриза, совсем не похожем на запах ветра, дующего с суши.

Иногда мне казалось, что я снова там и что Англия — это лишь сон. Бывали и такие минуты, когда Англия становилась реальной, и сон исчезал, но я никак не могла соединить их вместе.

Прошло время, я привыкла к Англии, и она даже стала мне нравиться. Я привыкла ко всему, кроме пронизывающего холода и ощущения, что города, в которые мы приезжали, все как один похожи друг на друга. Мы постоянно переезжали из одного места в другое, и оно оказывалось точно таким же, как предыдущее. Всегда имелась узкая серая улица, ведущая к служебному входу в театр, и еще одна узкая серая улица, где мы снимали жилье, и ряды домишек с трубами, похожими на трубы игрушечных пароходов, и серым дымом цвета серого неба; и серые каменные набережные, твердые, голые и прямые, протянувшиеся вдоль серо-коричневого или серо-зеленого моря; и главная улица с названием Корпорейшн-стрит или Хай-стрит, или Дьюк-стрит, или Лорд-стрит, по которой вы бродите и глазеете на магазины.