Шрифт:
Спутник, еще не достигнув горизонта, растаял в сумеречной мгле.
А Катя и Андрей стояли, по-прежнему держась за руки, задрав подбородки.
— Мне пора… — сказала вдруг Катя и отняла руку.
Будто спросонья сказала — тихо, удивленно. Но тотчас оживилась:
— У нас сегодня комсомольское собрание. А я секретарь… Если хотите, можете присутствовать. Вы комсомолец?
— Нет, — развел руками Андрей. — То есть был. А теперь я — этот… перестарок.
— Переросток, — поправила Катя.
Она, кажется, очень огорчилась, узнав, что Андрей Чугуев не может пойти на комсомольское собрание. Даже глаза опечалились. Но, уж видно, ничего не поделаешь.
— До завтра?
— До завтра.
Всполошилась, зашелестела густая еловая хвоя, пропуская девушку. И сомкнулась. Чуть подальше дрогнули белые березовые ветки, извиваясь, как молнии, заплясали в темноте. И застыли. Где-то у самого берега прошлепали легкие шаги…
Андрей стоял у пещеры, прислонясь к ветхим каменным плитам. Скрестив на груди мускулистые руки, долго смотрел в темноту и молчал.
Потом откашлялся, тихонечко запел ему одному известную, ни на что не похожую мелодию: «Тари-ра-ра-рам, трам-да-да…»
— Андрей Николаевич, чай пить будете? — высунулась из грота голова Феодосия Феодосиевича.
— Что? — рассеянно отозвался Андрей Чугуев.
Этой осенью река Печора еще текла на север.
Останутся кедры
— Как-то с ним невесело, — пожаловалась Любка. — По-моему, если человек полюбил, ему должно быть очень весело. Чтобы пел, смеялся, ходил Ваней-дурачком. А он брови супит, пальцами хрустит, слова откуда-то из живота достает…
«Хрустеть пальцами неприлично», — мысленно согласилась Надежда Борисовна.
Она стояла вблизи Любки с тетрадью и карандашом в руках. А Любка ползала на коленях между ежастыми ростками, замеряла длину побегов и сообщала цифры Надежде Борисовне. Любка — лаборантка.
Два года назад здесь уже высевали семена, присланные из Баргузинского заповедника. Птицы-кедровки начисто склевали семена. Новая попытка, кажется, удалась. Теперь в хозяйстве Надежды Борисовны появился еще один питомник — кедрового стланика. Если удастся акклиматизировать стланик здесь, на Верхней Печоре, зоологи займутся созданием соболиных резерватов. По-змеиному гибкие и длинные зверьки заскользят в зарослях. Их лучистый мех будет густ, как густа кедровая хвоя.
Пора, пора восстанавливать царственного соболя! Когда-то его здесь было видимо-невидимо. Когда-то — сто лет назад…
— А вообще он парень серьезный, — продолжала Любка, вычерчивая коленями борозды в сухом сыпучем песке, — не шалопут. Нынче много шалопутных парней развелось.
«Шалопут? Странное словцо в лексиконе вчерашней десятиклассницы», — отметила Надежда Борисовна.
Да, соболя нужно возобновлять. Так же решительно и быстро, как возобновлен здесь лось. Теперь на огромной территории заповедника уже не хватает пастбищ для прокорма расплодившихся таежных гигантов. Объездчики радируют с кордонов: «Лоси уходят на юг, в Пермскую область, за неделю около трехсот голов…»
Пусть уходят. Заповедник не кунсткамера. Восстанавливать природу в старых правах — это тоже обновление земли.
Нужно воскрешать и сибирский кедр. Его тоже здесь было видимо-невидимо. Когда-то — сто лет назад… Деревья валили наземь только затем, чтобы обирать шишки с орехами. Даже драгоценной древесиной гнушались, оставляли с пренебрежением — гнить. В то время как…
— А нос у него — пятачком, ноздри круглые. Знаете вроде чего… вроде электрической розетки — штепсель втыкать!
Был полдень. Солнечные лучи отвесно обрушивались на лес. Воздух клубился от жары. Шмели ревели над головками соцветий. Текучей слезой исходили сосновые стволы — нагие, загорелые, с шелушинкой.
— Пора обедать, — сказала Надежда Борисовна. И когда Любка поднялась, отряхивая с розовых полных колен припекшийся песок, она с некоторой торжественностью добавила:
— Вот что, Люба. Приходите сегодня вечером ко мне. Вдвоем… Ну, с ним. Буду рада познакомиться. Кроме того, из твоих суждений очень трудно составить впечатление о человеке, — следовательно, что-либо посоветовать…
Любка насторожилась, взглянула на Надежду Борисовну с интересом: «А что, собственно, вы можете посоветовать, Надежда Борисовна? Ведь вы, извиняюсь… старая дева. К тому же как понять: это разрешение прийти или просьба?»
Надежда Борисовна, будто догадавшись о Любкиных раздумьях, смутилась и уже явно просящим тоном повторила:
— Приходите, пожалуйста.
Надежда Борисовна Савина была кандидатом наук и действительно старой девой.
Хотя дирекция заповедника и предоставила ей отдельный домик, своего хозяйства Савина не вела: некогда, да и стоит ли для одной? В Ягше — крохотном поселке научных работников — не было столовой, и Надежда Борисовна столовалась у Криницких — в многолюдном, шумном и хлебосольном семействе своего коллеги. Ради того, чтобы не чувствовать себя нахлебницей, она делала регулярный взнос в семейную казну.