Странно, что именно в этот вечер мы играли в «Монополию», не знаю даже, любил ли хоть кто-то из нас эту игру, кажется, нет, но мы сидели за столом, перед нами была доска, мы бросали кости, брали прикуп, отец несколько раз подряд попадал в тюрьму; если мы вообще играли во что-нибудь все вместе, то тогда уж в карты, чаще всего в роме, и матушка все время выигрывала, а отца ужасно выводило из себя, что ей так везет; но в этот вечер никто не думал о выигрыше, главное в том, что мы у себя, в четырех стенах нашего дома, мы еще раз дали волю своим чувствам, отец язвительно прошелся по этим K"asigen [36] , ишь засели в своих Альпах, специалисты по сердечным болезням, едят творог, у которого даже вкуса нет никакого, что с ним делать, с этим творогом, говорит отец, разве что, ха-ха-ха, размазать хозяйке дома по физиономии, говорит он, бросает кости, шестерка (и покупает себе дом во Фрейбурге, ну, точно не самое удачное вложение, говорит Номи), я это как бывший мясник вам говорю, знаете, зачем надо швейцарцам все перемалывать до неузнаваемости? Для них нет ничего ужасней, чем грамм жира: если им на глаза кусочек жира попадется, они в этом видят перст судьбы, подумать только, сколько в этом кусочке колестерила, и вот эти домохозяйки в одиннадцать дня еще сидят в кафе с аккуратными, волосок к волоску, прическами, все вместе h"ocklet, сидят, стало быть, и языками мелют, обсуждают, на какие курсы пойти учиться или куда будущей зимой поехать кататься на лыжах (матушка тем временем покупает водопроводные насосные станции, электростанцию, канатные дороги; пожалуй, она тоже с удовольствием посидела бы как-нибудь в кафе, в одиннадцать утра, за чашечкой кофе); стоит вообще-то продолжать игру? – говорю я, а почему бы и нет, только что начали, а знаете ли вы, что у них сервелат, швейцарскую национальную колбасу, делают изо льда, зельца и добавляют много-много дешевых приправ, все мелко-мелко нарублено и как следует перемешано, потому что швейцарцы не хотят знать, что они едят животных, и в конце перед тобой лежит такая бежевая колбаса, Wurschtli, в которой и намека не найдешь на то, из чего она сделана на самом деле (отец покупает по гостинице во Фрейбурге и в Ла-Шо-де-Фон, это же никогда не окупится, говорит Номи, увидим, отвечает ей отец), но разве это кого-нибудь интересует? – спрашивает, ни к кому не обращаясь, отец, и еще: почему нас тут никогда не зовут в гости, а если зовут, то только на Wienerli, сосиски, с картофельным салатом, и почему здесь собак пропускают вперед (мы с Номи смеемся, потому что отец пинает ногой воображаемую собачонку), ты здесь спокойно можешь копыта откинуть, и тебе устроят приличные похороны (дома, в Воеводине, отец не устает твердить, что в Швейцарии во всем порядок, там-то уж не перепутаешь, где тротуар, а где проезжая часть, и деревья в Швейцарии не растут, где им вздумается), и отец бросает кость так, что она улетает прочь со стола, и тогда он рукой сметает все с доски, у него уже нет никакого желания продолжать игру, зато он настроен восторгаться достижениями своей культуры, у нас если творог, так это творог, сказка, а не творог, рассыпчатый, ароматный, а наша колбаса с перцем во всем мире славится, знайте! – даже американские кинозвезды нашу колбасу едят, а уж гостеприимство наше! Мы, венгры из Воеводины, гостеприимнее, чем венгры, которые в Венгрии живут, а язык у нас, он даже для тех, кто кучу университетов закончил, все равно загадка; матушка вдруг прерывает отца и говорит тонким голосом: вот только неприятно, что нас бросает в пот, когда мы говорим по-немецки, а бросает в пот нас, скорей всего, потому, что мы знаем, что говорим неправильно, как ни стараемся, и матушка смотрит по очереди на всех нас, и глаза у нее круглые, словно она поняла причину того, что ее так шокировало, – перед нами доска, бумажные деньги, фигуры, костяной кубик; слова матушки ранят нас в сердце: ведь они объясняют, почему отца все время заносит куда-то, – это все от бессилия перед пережитой болью, от унижений, которые прячутся за громкими отцовскими заявлениями (а сколько всего можно было бы сказать о том дурацком недоразумении, что тот, кто с ошибками говорит на каком-либо языке, будто бы глупый человек; ошибки, которые допускают в речи мои родители, на мой слух просто очаровательны; и, кстати, тут уместно было бы сказать, что, когда отец с матушкой беседуют по-венгерски, они словно становятся совсем другими людьми), и тут Номи, будто прочитав мои мысли, говорит: в следующий раз, когда пойдете сдавать экзамен, возьмите нас с собой, мы вам будем все переводить, и тогда тебе не придется потеть, мами, тогда пускай те господа попыхтят, попотеют, стараясь понять то, что вы им рассказываете.

Со второго раза отец с матушкой сдали-таки экзамен на гражданство. Праздник мы не стали устраивать; ну вот, дело сделано, сказал отец, а матушка убрала со стола тетрадки и книгу по страноведению, после чего отец уселся в кресло, матушка примостилась на диване, мы с Номи выжидательно смотрели на них, но отец включил телевизор, а матушка взяла свое вязание. И что? – спросила Номи; что «и что?» – буркнул отец, мы еще не швейцарцы, швейцарцы еще должны проголосовать за нас. Чиновники, во всяком случае, были очень любезны, поздравили нас с успехом, добавляет матушка.

Ты слышишь, как они зовут нас? – спрашивает меня Драгана, wenn du genau h"orsch, h"orsch du ihreStimme [37] , и глаза ее бегают туда-сюда, словно брошенные на стол шарики. Наши дети, наши братья зовут нас, а мы что – и она хватает меня за руку, я должна что-то сделать, h"orsch mir zu? [38] (Драгана всю неделю, с семи утра до шести вечера, работает у нас на кухне, а по воскресеньям, вместе с мужем, в фирме по уборке помещений), не могу я сложа руки смотреть, как totmachen [39] … или уморят голодом!

Миновал год с того дня, как началась осада Сараева, так сказал вчера, 5 апреля 1992 года, диктор по телевизору.

(Отец, услышав это, вскакивает, в голове не укладывается, говорит он, что прошел год, а там все так же, как было, просто невероятно, и отец подходит к стенному шкафу, невозмутимо-терпеливому, темно-коричневому, открывает дверцу бара, берет бутылку, наливает виски в стакан, идет на к ух ню, к холодильнику, мы слышим, как он вытряхивает из формочки кубики льда, кто-то здесь делает очень большую ошибку, говорит отец, вернувшись в комнату и садясь со стаканом в кресло. Драгана, она из Сараева? – спрашивает Номи, ага, оттуда; сербка она или хорватка, а может, мусульманка? Не знаю, отвечает отец, и знать не хочу, лучше не влезать в эти дела, и переключается на венгерский канал; мы не должны на работе разговаривать о политике, говорит матушка, особенно сейчас, когда ситуация обостряется, – знаете что: мы должны показать людям, что мы сами по себе, что нам до этого нет никакого дела, и тогда нас вообще перестанут замечать, мы будем для людей как пустое место, это самое правильное, и если кто спросит наше мнение, то у нас его вообще нет…)

Ильди, ты слышишь: нас зовут. Я не знаю, что ответить Драгане, везде твердят, что это мы виноваты, сербы, и Драгана берет в ладони мое лицо, в телевизоре k"onnd mir verzelle, was w"and [40] , они ведь понятия не имеют, что там делается, все виноваты, Ильди, сербы стреляют с гор, Изетбегович приносит в жертву своих людей, чтобы можно было сказать: мусульмане – жертвы, это сербы воду мутят, а хорваты сербам подыгрывают, когда им выгодно (и это в самом центре Европы, думаю я, и не в каком-то далеком прошлом), да, я слышу, что нас зовут, вдруг говорю я, чтобы утешить Драгану, или успокоить, или заставить наконец замолчать, и Драгана замолкает – замолкает на пару минут, дожидаясь момента, когда мы останемся в кухне одни (отец отправляется делать закупки, Марлис сейчас в подвале, убирается на складе), скажи, а как ты их слышишь, какие слышишь слова, h"orsch du sie au am Nacht? Am Schlimmste isch es, wenn der Mond so rund und bl"od isch [41] , они все дышат мне в уши, сестра, сын, тетки, дышат в уши и зовут: Драги, Драги, ты забыла нас? Ильди, weisch du, wie alt mein Sohn isch? N"u"un Jahr [42] , говорит она, ее сыну девять лет, und kann n"ut komme, in Schwiiz [43] (и Драгана поднимает руки вверх, как будто ее как раз в эту минуту пришли арестовывать), почти четыре месяца надо еще ждать, по закону, но это же нынче больше, чем жизнь человеческая, сейчас людей сотнями каждый день убивают; я вздрагиваю, Драгана сует мне под нос фотографию: посмотри, это мой сын! Я осторожно вглядываюсь: мальчик с боязливым выражением лица, глаза у него такие красивые, что красивей и не бывает, ребенок на руках у дедушки с бабушкой, за спиной у них дом, не дом, а домишко, думаю я.

(Мамика; лежа без сна в постели, я постоянно слышала ее бормотание, тихое пощелкивание ее четок, костяшки которых, перебираемые ее пальцами, задевают друг друга, а потом, после молитвы, ее голос, когда она чистым, высоким голосом пела: Сердце голубиное досталось мне от родимой матушки, нрав веселый, голос песенный от батюшки. Научилась я у них всему, что в жизни люблю я, голубиным снежно-белым поцелуям…

Вчера, когда я лежала без сна в своей постели, мне вспомнились четки мамики и ее уверенность, что молитва и песня помогают нам уцелеть, когда мы сталкиваемся с трудностями, не сломаться в самые тяжелые периоды жизни, уверенность, что именно постоянная безмолвная молитва помогла ей пережить их, что судьба слепо следовала словам молитвы, ведя ее к будущему, которого без этих слов вообще не было бы.)

Знала я, знала, что ты тоже их слышишь, говорит Драгана и, поцеловав фотокарточку, прячет ее в карман кофты; а ведь согласись швейцарцы сейчас впустить ее сына, он все равно бы не смог приехать, потому что он там, в осажденном Сараеве; мне становится страшно, когда я вижу лихорадочный, отчаянный взгляд Драганы, она смотрит на меня и рассказывает, как сын ее умеет насвистывать тоненько-тоненько, но свист этот все равно слышен (правда ужасна и никому точно не известна), и в этот момент передо мной вдруг появляется Янка, может быть, потому, что Драгана не перестает говорить о голосах, которые она слышит, и о своем знакомом сапожнике, которого она не видела несколько лет, тут даже скрип его старого велосипеда вдруг зазвучал у нее в ушах, и сапожник стал ругать ее, что она ходит по свету в этих никуда не годных, стоптанных туфлях; дядья, все тетки, двоюродные братья и сестры – все они постоянно тут, рядом со мной – но Янка-то?

Драгана отворачивается от меня, берет нож, принимается чистить картошку и морковь; эти простые, примитивные действия сейчас важны не сами по себе, а как свидетельство того, что мы совсем-совсем ничего не можем поделать, думаю я, а Драгана все говорит, и я вдруг отчетливо вижу перед собой два мира, которые стоят друг против друга, никак не соприкасаясь и не согласуясь: мы – здесь, в Швейцарии, а родня наша – в Югославии, в бывшей Югославии, как теперь говорят, они, сербы, – мои враги, и Драгана показывает на картофельные очистки, запястьем вытирает глаза, да, мы здесь живем, как швейцарцы, как посторонние зрители, думаю я, это правда.