Ох, пресвятые кренделя! Что я натворила?

Я пытаюсь собрать осколки, но его голос отвлекает меня:

– Скай, оставь вазу в покое, и подойди ко мне! – спокойно продолжает.

Вазу? Как он узнал? Да кто ты, тварь?

Я выпрямляюсь и нерешительно показываюсь из-за угла.

Он всё также продолжает увлечённо играть ту самую мелодию. Только с самого начала, но взгляд его сосредоточен исключительно на мне.

Мне ужасно неловко.

– Ну же, Скай! Я тебя не обижу. Ты можешь войти!

Медленно прохожу до рояля и встаю по стойке смирно по другую сторону от него.

Как же меня трясёт! Боюсь, сейчас я похожа на маленькую собачонку, испуганно дрожащую от собственно чиха.

– Но вы же сами говорили, что я не имею права входить в левое крыло, – едва слышно проговариваю.

В горле наступает жуткая засуха, похлеще засушливой Сахары.

– Именно! Говорил!

Он прекращает играть и складывает руки на поверхности рояля, опуская подбородок на сцепленные в замок пальцы.

Босс наблюдает за мной из-под ресниц, а мне вдруг хочется включить свет и разглядеть его получше.

– Но ты ведь не из тех, кто придерживается правилам, раз сейчас находишься не там, где тебе следовало бы находиться?

– И вы не сердитесь на меня?

– Сержусь, но какой в этом смысл?

– Не знаю! Мне кажется, вам нужно проще ко всему относиться. Вы слишком принципиальный и озабоченный, – говорю не подумав, он вопросительно вскидывает бровь, и я спешу исправиться: – В хорошем смысле этого слова. Сколько вам лет? Тридцать?

– Не совсем. Ты разве не интересовалась обо мне прежде, чем приходить на собеседование?

– Честно? Нет! Мне было не до этого.

Он загадочно хмыкает и закрывает крышку рояля.

Я предполагаю, что на этом наш диалог исчерпан, и уже начинаю сожалеть о сказанном.

Нужно было соврать, но какой в этом толк, если врать я умею, равно как и управлять самоходным батискафом.

– И ты не знала меня раньше? – любопытствует он.

Я невольно улыбаюсь, мысленно благодаря его за то, что он не ушёл от разговора. Что дал возможность узнавать его дальше.

– Вообще-то нет. Я не так давно приехала из Европы, где училась по обмену. Первой серьёзной компанией за минувший год, куда я устроилась в Лос-Анджелесе была «Стар Индастриз», а до этого я работала в мелких конторках, – я непроизвольно морщусь, вспоминая грёбаного Пулмана, от которого меня по сей день тошнит.

Замечаю на лице Гросса странную ухмылку и ловлю себя на мысли, что мне очень нравятся его губы. Такие красивые и мягкие с виду.

– Я знала о существовании других продюсерских центров, но кто владеет ими, понятия не имела.

– Ты не находишь это глупым?

– Что именно?

– Желать работать по профессии, но абсолютно не смыслить в компаниях, занимающимися подобными вещами.

– Знали бы вы меня получше, поняли бы, что я вовсе и не надеялась работать по профессии.

Должно быть, моё лицо вспыхнуло. И сейчас стало гораздо пунцовее, чем после ванны. Однако, надеюсь, в полумраке он не заметит сковавшую меня неловкость. Свет исходит только от лунного света, пробирающегося через панорамные окна, так что вряд ли моя красная рожа его удивит.

Он снова чему-то лыбится, и я начинаю думать, что всё-таки поспешила с выводами.

Возможно, моя рожа в данную минуту светится как одинокая флуоресцентная лампа в глухой степи, на свет которой сбегаются все живые существа.

– Ладно, опустим эту тему, – босс избавляет меня от дальнейшей неловкости. – Так ты ответишь мне? Какая музыка тебе нравится?

Музыка – одна из моих самых любимых тем для разговоров. Всё, что касается искусства, до чёртиков интересно мне. Я готова без умолку трещать об этом.

– Разную, но сердце всё же лежит к французским исполнителям. Их язык завораживает, – мечтательно произношу я. – А вам?

– Сложный вопрос.

– Почему же?

Гросс сдвигает брови к переносице и принимает крайне мрачный вид.

– Лучше скажи, ты ведь поёшь? Я вроде бы слышал, как ты пела в ванной, – его лицо озаряется улыбкой, а глаза мерцают и переливаются, отражая в них луну.

Я смотрю в грозовые тучи его глаз и пересчитываю звёзды в них, сбиваясь на второй. В его глаза невозможно смотреть просто так. Это какой-то гипноз.